Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

скоро все с ума посходят, а ему ещё станок вывозить. Я стоял и улыбался во весь рот. Сколько я перевидал часов, а таких, что объявляют Дениса Кочетова за минуту до его прихода, не встречал ни разу.

Минут через десять кукушка выскочила снова. К двери мы на этот раз повернулись без всякой команды. Наверху хлопнуло, по ступенькам застучали каблуки, и через минуту в подвал спустился сухой прямой старик в длинном сером пальто, застёгнутом на все пуговицы, и в шапке-пирожке.

— Ещё сверху слыхал: кукует! — Старик остановился на нижней ступеньке и ткнул пальцем в ходики. — Так и не починили!

— Дерябин? — уточнила Валентина Петровна. — Валерьян Фомич?

— Он самый. — Старик расстегнул пальто и достал из внутреннего кармана паспорт в клеёнчатой обложке, а из обложки жёлтую квитанцию, сложенную вчетверо. — Положено с квитанцией.

Тридцать семь лет человек носил в паспорте квитанцию на часы, которые забирать не собирался.

Валентина Петровна приложила квитанцию к Зининому корешку и прочла вслух:

— «Ходики с кукушкой. Кукует невпопад — ремонт не требуется». Восемьдесят девятый год.

— Вот! — Дерябин постучал паспортом по столу. — Кукует невпопад, а ремонт ей не требуется. Я вашей Зине так и сказал: не почините — не заберу. И не забрал. — Он вскинул на меня подбородок. — А вы кто будете? Уговаривать пришли?

— Беляев, я вам звонил, — представился я. — Уговаривать не стану. Хочу понять, что с ними не так.

Пока Валентина Петровна листала паспорт, старик вынул из жилетного кармана часы на цепочке и сверил их с ходиками. На крышке у карманных часов был паровоз. Это была «Молния» Челябинского завода, какие давали железнодорожникам, и носили их не для красоты.

— Время верное, — нехотя признал Дерябин. — А толку.

— Железная дорога? — спросил я, кивнув на паровоз.

— Поездной диспетчер, — отчеканил он. — Свердловск-Сортировочный, всю жизнь. У меня поезда по графику ходили. И кукушка пусть кукует по графику.

Получив от Валентины Петровны паспорт, он убрал «Молнию» в карман и помолчал.

— Тоня их купила, — заговорил он тише. — Антонина, жена. Гостей любила. Кукушка кукнет — она чайник ставит. И ведь приходят! Я неделю проверял, в тетрадку записывал, как положено: время сигнала, время прибытия. Восемнадцать раз из восемнадцати, через минуту звонок. — Дерябин развёл руками. — Значит, сломаны, и капитально. Нормальные часы кукуют по часам, а эти ещё и сверх графика.

Доказывать, что часы исправны, я не стал. С диспетчером о расписании не спорят, его расписанием и берут.

— Валерьян Фомич, а у диспетчера что главное, — поинтересовался я, — отправление или прибытие?

— Прибытие, — отрезал он, не задумываясь. — Отправить любой дурак отправит. Ты прими вовремя.

— Вот они у вас прибытие и объявляют. — Я кивнул на ходики. — За минуту, без опозданий. Восемнадцать из восемнадцати, вы сами в тетрадку писали.

Дерябин посмотрел на ходики так, будто их при нём повысили в должности.

— Прибытие, — медленно повторил он и тут же упёрся: — Всё одно домой не возьму. Слово дал. Да и кому ей теперь куковать? Тони давно нет. Ко мне одна пенсия ходит, и та на карточку.

— Тогда вот как обстоит дело, — предупредил я. — В пятницу, двадцатого, Дом быта выселяют. Что до этого из подвала не заберут, хозяин здания вывезет как брошенное.

— Брошенное⁈ — Дерябин хлопнул паспортом по столу, и Валентина Петровна придержала квитанционную книжку. — Я их не бросал. Я их в ремонт сдал! У меня квитанция!

Вот оно. Слово старику было дорого, а часы дороже, чем он сам себе признавался. «Ладья», к которой с двадцатого уйдёт всё, что здесь останется, такую яркую вещь прибрала бы первой.

— Квитанция у вас, и часы целиком ваши. — Я положил ладонь на корешок. — Ремонт не требуется, значит, и долга перед Домом быта нет. Домой вы их брать не хотите, бросить не дадите. Есть третий путь. Есть люди, которым нужна именно такая кукушка, кому важно знать раньше звонка, что сейчас придут. Напишите мне доверенность, и я продам ваши ходики тому, кому они нужны. Деньги — вам, целиком. А в бумаге о продаже от себя впишу: «Исправны. Ремонт не требуется». Не «кукует невпопад», а исправны. Под своей фамилией.

Вслух я этого не сказал, но за проведённую продажу очки запишут и мне, и нашему Дому.

— А сколько дадут? — прищурился Дерябин. — А не купят?

— Дадут столько, сколько они стоят тому, кто их ждёт, — ответил я. — Исправный «Маяк» с кукушкой на барахолке стоит пару тысяч, а ваши гостя за минуту объявляют — это тысяч тридцать, не меньше. Дешевле не отдам. А не купят — заберёте их исправными, с моей подписью. Слово-то вы давали про неисправные.

Старик думал долго, будто держал на запасном пути состав и решал, куда его пустить. Пожевал губами, ещё раз сверил ходики со своей «Молнией».

— Исправны, — проговорил он наконец. — Это другое дело. Раз признали исправными — другое дело. Бумагу давайте.

Доверенность Дерябин написал на листке из моей записной книжки печатными буквами, ровными, как в журнале диспетчерских распоряжений: кто, кому, какую вещь, на каком условии и какого числа. «Деньги — мне» он подчеркнул дважды. Валентина Петровна записала в свою книгу выдачу поверенному, старик расписался рядом, и ходики ушли из подвала по закону, за три дня до пятницы. Денег за ремонт с него никто не взял: ремонт не требовался.

У лестницы Дерябин обернулся.

— Первый толковый человек в этом подвале, — объявил он мне, и Гриша у стола обиженно ткнул себя пальцем в фартук. — А Зине вашей передайте: упрямая она.

— Зину мы позапрошлой весной схоронили. — Валентина Петровна закрыла книгу.

Дерябин снял шапку-пирожок, постоял и надел её обратно.

— Всё равно упрямая, — решил он и пошёл наверх, держась за перила.

Бирка с карандашным «упрямый» лежала у меня под рукой. Про хозяина Тамара Павловна тоже не ошиблась.

Гриша остановил маятник пальцем, снял ходики с гвоздя и подал мне. Без хода кукушка молчала. Я снял маятник и гири, закрепил цепочки, чтобы не соскочили, и уложил часы в сумку.

* * *

В полночь я погасил лампу в витрине на Ильича. В ночную смену я у Ларисы один за всех: