Читать книгу - "Ночной Аукцион. Том 1 - Герман Смольный"

цене зала и тому, кому она предназначена, а не Дому за бесценок. А очки за проведённый Большой лот запишут мне, ведущему, и Дому быта. Вот и дорога к Молотку. «Ладья» по-прежнему вольна покупать у стариков что захочет. Только теперь у них будет выбор.

Очередь за спиной слушала во все уши, и к пятнице об этом узнает и «Ладья». Пусть узнаёт: кафедру не спрячешь, на ней стоят у всех на виду.

Я позвал свою плашку, и над столом повисло:

Ступень пятая. Выбери: Глаз — «Дальше», Рука, Помост — «Вести чужой лот».

«Дальше» — то же «Издали», только на целый квартал. Штука удобная, но ни подвал, ни Молоток она не приближала. «Рука» опять пустая, как и в прошлый раз. Я задержал взгляд на «Помосте», и под ним проступил мелкий шрифт:

«Вести чужой лот» — с кафедры, на торгах, за того, кто плашек не видит.

Трижды мне его предлагали, и трижды я брал другое.

— Беру «Вести чужой лот», — сказал я вслух, чтобы слышал Гриша.

«Вести чужой лот» — твоя. Следующая ступень — на 4 000 очков.

Четыре тысячи. Пятая открылась на шестистах, а шестая откроется только на четырёх тысячах, будто в хрущёвке кончился пятый этаж и дальше пошла железная лесенка к чердачному люку. У меня на счету было семьсот пятьдесят очков. По таким лесенкам я в детстве лазил, и на чердак, и на крышу.

— В ночь на пятницу я встаю за кафедру с ходиками Дерябина. — Я поддёрнул на плече сумку. — А к тридцатой ночи Дом выведет в зал большие вещи людей, которые плашек не видят. Деньги — хозяевам, вещь — тому, кто её ждёт, а Дому — очки. Этим мы и займёмся, Гриша.

Гриша достал акт целиком, посмотрел на него и убрал обратно, поглубже.

— До пятницы при мне полежит, — решил он. — Погляжу, как ты за этой кафедрой стоишь. Ко мне на набойки пол-Уралмаша ходит, и про бабкины сундуки мне рассказывают охотнее, чем тебе. Встанешь как надо — сведу с людьми.

Он поправил лямку фартука и пошёл к нашей двери, той, что ведёт к шапке.

Надежда Аркадьевна раскрыла Книгу на чистом листе, прочла доверенность от первой печатной буквы до подчёркнутого «мне» и начала писать: «Лот на двадцатую ночь. Часы-ходики с кукушкой. Хозяин — Дерябин В. Ф., не разбужен, по доверенности. Ведёт: Беляев». Минуту назад слова «Ведёт» в этом листе стоять не могло.

— Описание запишу по плашке, — предупредила она.

— Плашку вы видите и так, — возразил я. — А что часы исправны, отвечаю я. Пусть их ход услышат здесь, при вас.

На дубовой панели у её стола торчал латунный крюк. Я повесил на него ходики, навесил гири, расправил цепочки, вернул маятник на место и качнул его. «Тик» и «так» пошли так же ровно, как в подвале, и в приёмной притихли.

— Добавите от себя — отвечаете ступенью, — напомнила Надежда Аркадьевна и обмакнула перо.

Лист был мой, и, признаться, мне это нравилось. А солгать мне в этом листе было не в чем.

— Допишите от меня, — продиктовал я. — «Исправны. Ремонт не требуется».

Перо уже опускалось к листу, когда дверца над циферблатом распахнулась и кукушка крикнула на всю приёмную. Очередь разом обернулась к ходикам, а от ходиков, как по команде, к двери в коридор. Тётка в берете привстала на цыпочки, баянист перехватил инструмент поудобнее. Надежда Аркадьевна подняла перо над Книгой и тоже стала ждать.

Через минуту в дверях появился худой парень в пуховике, а за ним мужик в куртке с цигейковым воротником. Мужик встал на пороге и задрал голову к дубовым балкам.

— Мать честная, — ахнул новичок. — Это куда ж меня?.. А кукует-то кто?

— Часы, — ответил я и шагнул ему навстречу. — Это они вас объявили. Проходите, не стойте в дверях.

Новичок прошёл. Очередь выдохнула, тётка с мясорубкой засмеялась первой, и я повернулся к поднятому перу.

— Исправны, Надежда Аркадьевна. — Я кивнул на ходики. — Пишите.

Перо заскрипело. За спиной перешёптывались, и уже не про мясорубку: теперь очереди было что пересказать «Ладье» и кроме моей ступени. В ночь на пятницу я впервые встану за кафедру. Ходики при всём зале крикнут за минуту до того, как в дверь войдут, а того, кто войдёт, по зароку встречать мне. Кого «Ладья» пошлёт в эту дверь, гадать было незачем. Узнаю за минуту.

Глава 19

В среду, в десятом часу утра, к комиссионке на Ильича задом подкатил белый фургон с ржавыми порогами. По борту синей краской шло «Куплю дорого. Деньги сразу», а ниже был номер телефона, раза в два крупнее обещания. Хлопнула дверца, и в магазин, придержав дверь плечом, вошёл Эдик Сысолятин. Это ему в субботу через нас ушёл безмен Риммы Фёдоровны. Та же кожаная кепка, те же перчатки с обрезанными пальцами, из нагрудного кармана торчит калькулятор. В руках Эдик нёс обыкновенную кухонную табуретку. Она была того голубого цвета, в который при Союзе красили всё подряд, от подъездов до заборов детского сада.

— «Взвешивать не надо, я и так скажу», — процитировал Эдик с порога и поставил табуретку посреди магазина. — Твои слова, уважаемый? В субботу, в Берёзовском, у сарая. Вот, привёз. Говори.

Я сидел у Ларисы за прилавком после ночной смены, и утро у меня было свободное.

— Это который безмен купил? — Лариса подняла голову от калькулятора и посмотрела на Эдика с нежностью, какую у неё вызывают только двадцать тысяч рублей комиссии. — Ну, рассказывайте.

Эдик стянул кепку, промокнул ею лоб и затараторил:

— В понедельник в Монетном бабка к дочке переезжала, остатки распродавала. Я у неё подчистую взял, до прищепок. Табуретку она мне в нагрузку за сто рублей совала. А я её на безмен, у меня теперь всё на безмен. Четыре тысячи! Ну, думаю, раз безмен говорит четыре, в городе и шесть дадут. Отдал бабке четыре, как по стрелке положено. Бабка решила, что я из собеса, и всё спрашивала, где расписаться.

— И что, дали шесть? — поинтересовалась Лариса.

— Два дня катаю, ни одна собака больше трёхсот не даёт! — Эдик хлопнул кепкой по колену. — На Шувакише был, на Таганском был. Смотрят на неё как на табуретку.