Читать книгу - "Доктор Никто - Андор Габор"

до записи Яноша, он вытаращил глаза от изумления. Но что делать — зачитал и ее.

Оба министра вскинули головы. Навострили уши и некоторые депутаты от правительственной партии. Им не было известно, чтобы они, либералы, готовили какой-нибудь запрос.

Министр финансов, наклонившись к Фюреди, спросил:

— Что это? Что вы задумали?

Фюреди вопросительно посмотрел на Яноша; тот спокойно сидел на своем месте и просматривал лежавшие перед ним бумаги.

— Ничего, — ответил Фюреди своему коллеге. — Так, пустяковое дело.

— Но вы предварительно обсудили его?

— Да… конечно… естественно, — неохотно процедил Фюреди, а сам продолжал вопрошающе смотреть на Яноша.

«Чего ты хочешь? Почему именно от меня? Почему не сказал мне ни слова?» — говорил его взгляд.

Но Янош не смотрел в его сторону.

Когда отзвучали первые два запроса оппозиции, Янош встал и начал говорить.

Вначале он говорил о свободе преподавания вообще, и министр просвещения, чтобы никто не понял, что запрос явился для него неожиданностью, время от времени одобрительно кивал головой. Несколько находившихся в зале депутатов правящей партии выкрикивали короткие, равнодушные: «Верно!»

После длинноватого и довольно бесцветного вступления один депутат от оппозиции, скучающе полировавший ногти, бросил реплику:

— Хороша же у нас свобода обучения. Особенно в городе Коложваре. Вы бы лучше об этом нам рассказали.

Реплика эта ни к чему не обязывала, и бросивший ее совсем не рассчитывал, что Фридецкий станет говорить о Коложваре. Однако Янош повернулся на его голос и, слегка повысив голос, отвечал:

— Почтенное собрание, именно об этом я и собираюсь говорить.

Это было неожиданностью.

— Просим, просим! — откликнулись сразу несколько депутатов от оппозиции. Им в ответ отозвались и члены правящей партии, решившие, что запрос организовал министр Фюреди. Хотя организаторы могли бы еще вчера в клубе сказать, чтобы на сегодняшнее заседание пришло побольше народу.

А Янош продолжал свою речь. Теперь каждая его фраза начиналась принятым в парламенте риторическим вопросом:

— Известно ли господину министру культов и просвещения, что…?

Фюреди сидел с отвалившейся челюстью, и в его увлажнившихся глазах можно было прочесть только одно:

«Известно ли? Конечно, известно. Но почему ты об этом спрашиваешь? Так не принято. Не по-джентльменски так поступать. Мне все известно, только не обо всем я говорю вслух».

А в общем-то в первое мгновение Фюреди не понял, о чем речь, настолько его удивил вопрос из уст именно этого человека: «Известно ли ему?» Возгласы одобрения — теперь уже громкие — неслись со всех сторон. Несколько депутатов поспешили в зал из фойе, где они беседовали в течение всего заседания. Один журналист бегом помчался в комнату для прессы, где сидели остальные его коллеги и преспокойно редактировали свои уже составленные отчеты о еще незакончившемся заседании парламента.

— Скорее в зал! Там черт знает что творится! Господин Никтоци, наш коллега, держит речь.

— Вносит поправку? — не поднимая головы от отчета, спросил один старый политический обозреватель.

— Нет. Делает запрос министру.

— Не может быть. Он не был записан.

— В том-то и дело. Он говорит, и в очень резких выражениях. Похоже на бунт.

Старый политический обозреватель пренебрежительно махнул рукой: еще не было случая, чтобы кто-либо из депутатов либеральной партии неожиданно, да еще в резкой форме делал запрос своему правительству.

Но молодые репортеры помчались наверх.

В зале заседаний стоял гул, хотя было там сравнительно немного людей. С мест теперь кричали во весь голос:

— Стыд! Позор!

— Не потерпим!

А Янош как раз подошел к такой фразе:

— Известно ли господину министру просвещения, что под маркой свободы обучения на одной из кафедр Коложварского университета ведется агитация против государства, нации и правящей королевской династии?..

Фюреди окаменел. Как неприятно… эта, как ее… агитация… и особенно династия… Ну зачем ему в этом копаться?

Но депутаты правящей партии, видевшие, что их министр и в самом начале одобрительно кивал головой, продолжали дружно поддерживать оратора.

Когда Янош закончил, чуть ли не все присутствующие, и слева и справа, поспешили к нему, чтобы пожать руку и поздравить с успехом. Поэтому и Фабиан Фюреди, продолжая делать вид, что все в порядке, также подошел к Яношу и тоже пожал ему руку, прошептав при этом:

— Милый друг!.. Милый друг!..

Когда же председатель послал к Фюреди одного из протоколистов узнать, поскольку запрос вызвал всеобщий интерес, не желает ли господин министр немедленно дать ответ, тот ответил в замешательстве:

— Конечно… разумеется. Но не сегодня…

После чего председатель объявил:

— Запрос вручается господину министру культов и просвещения.

В коридоре Фюреди нагнал Яноша и сказал ему:

— Послушай, может, ты немножко изменишь ту твою фразу насчет государства, нации, династии… Просмотри, пожалуйста, стенограмму.

— Изволь, — сказал Янош, пожав министру руку, но все же не пошел в стенографическую, где редакторы пытались создать хоть что-то мало-мальски вразумительное из произносившейся в зале белиберды, а министры и депутаты, сболтнувшие лишнее, старательно вымарывали это лишнее из своих речей, словно они ничего подобного и не говорили.

О нет, Янош и не собирался вымарывать из своего запроса слова «агитация» и «династия», понимая, что именно они и есть самое существенное. А потому он отправился к себе домой, пообедал и улегся на диван — ждать, когда принесут письмо от Эльзы и вечерние газеты.

Но письма не принесли. Зато, опередив вечерние газеты, к нему на квартиру примчался Прокеш.

— Замечательно! — крикнул он с порога. — Просто великолепно! И как это тебе пришло в голову? Я бы и не осмелился предложить тебе такое. Теперь дело Розы, собственно говоря, подано на стол по всем правилам. Правительству страшно неудобно, но тебе за это ничего не будет. Не захотят же они признать перед всеми, что кто-то посмел так грубо нарушить партийную дисциплину. Но посмотрим, чем все это кончится.

— А чем? — спросил Янош, ждавший от своего выступления только одного.

— Этого даже я не могу сейчас предсказать. Читай вечерние газеты. А я побегу делать свою. У нас сегодня выйдет исключительно интересный номер.

И Прокеш умчался.

Вечерние газеты действительно не в меру раздули запрос. Говорили об очистительном шквале, который выметет из капищ науки опасные миазмы и бактерии. Улюлюкали все, позабыв о партийной принадлежности. И впервые чествовали Яноша возгласами: «Плоть от плоти нашей, кровь от крови».

Когда и к восьми вечера письмо от Эльзы так и не пришло, Янош отправился в партийный клуб, где на бунтаря устремились взгляды, полные уважения и восторга. Все уже знали, что запрос не был заранее подготовлен, и это значит, что господин Никтоци что-то задумал.

Старый барон Фридецкий поздравил Фридецкого-младшего.

— Браво! — воскликнул он. — Двадцать лет уже ничего не