Читать книгу - "Доктор Никто - Андор Габор"

солнцепеке счастья, наслаждаясь его теплом, а все происходящее вокруг в лучшем случае лишь принимал к сведению: вмешаться в события он был уже не в состоянии.

Если бы Прокеш знал о бурях, отбушевавших в душе Яноша и явившихся истинной причиной последних событий, он помог бы ему дельным советом, но он не знал всего этого и полагал, что Янош, которым всегда двигали другие, вдруг захотел двигаться сам. По правде сказать, сам Прокеш уже не без тщеславного злорадства поглядывал и на Яноша, и на события: все, что происходило, происходило без его разумных советов. Имя Реже Розы вызывало все больше нападок, ненависти и общественного презрения, но и на небе личной жизни Яноша, пока лишь на самой кромке горизонта, собиралось все больше черных, быстро набухающих туч. Однако Янош продолжал греться в лучах солнца, поглядывая на светлый небосвод и ничего не видя.

Что касается спальни на втором этаже графского особняка, то мамаша Готхельф считала, что всю находящуюся в ней мебель нужно снести на чердак.

— Кто знает, что тут прежде творилось! — говорила она. — Уж лучше спать в собственной постели. Я видела в городе замечательную спальню.

— Вы, мама, суеверны, — заметила Эльза. — Но тогда и у меня есть своя идея. Рядом со спальней находится гардеробная. Туда я прикажу перевезти целиком мою девичью.

— Очень даже мило будет, — одобрила мамаша.

А Эльза со смехом добавила:

— Уж лучше спать в собственной спальне.

— Ты и кровать хочешь там поставить? — спросила мамаша Готхельф уже неодобрительно.

— Конечно.

— Гм… Это лишнее, — заметила мамаша, на что Эльза весело возразила:

— Чем больше кроватей в доме, тем счастливей брак.

— Это ты опять в книгах вычитала, — сказал Готхельф. — Но уж если вы так задумали, доставьте хоть немного радости и моему дорогому Яношу. (Теперь в кругу семьи он именовал зятя не иначе как «моим дорогим Яношем».)

— Еще больше, чем он имеет? — переспросила Эльза.

— Ну да. Если ты перевозишь всю свою обстановку в особняк, захвати туда и его любимые вещи. Пусть и у него будет своя собственная комната.

Эльза не возражала, мамаша Готхельф проголосовала «за», а когда все три мнения сообщили Яношу, он пришел от них в восторг. В эти дни он умел только восторгаться.

Госпожа Готхельф вызвалась поехать на квартиру к Яношу и отобрать мебель на одну комнату. А Янош попросил и Эльзу приехать помочь. Эльза, состроив милую, ханжески-озорную мину, сказала:

— Невозможно! Чтобы я поехала в холостяцкую квартиру барона Фридецкого?

— В квартиру своего жениха, — уточнил Янош.

— Ладно, я подумаю, — отвечала Эльза. — А мама приедет обязательно. У нее уже нет или еще нет предубеждения, что дама не должна ездить на квартиру к холостяку. Но может, и я приеду, потому что уже знаю, что как раз дамы-то и ездят к холостякам на квартиры.

Папаша Готхельф при таких разговорах только головой качал и искоса поглядывал на Эльзу. Он не одобрял подобных речей в присутствии младшей дочери.

Наконец решение о визите было принято, и в ту же ночь, едва начав засыпать, Янош испуганно выскочил из постели. Он вдруг вспомнил, что завтра — родственный визит, может быть, приедет Эльза, и, включив свет, он окинул взглядом свою комнату. На письменном столе стоял большой портрет Адели, на стене тоже висели два ее портрета. Один из них, в несколько странном пленэре, кисти молодого художника, посещавшего ателье Черны, был выполнен сплошь в цветных пятнах — золотисто-желтых и розовых; на нем была изображена красивая белокурая женщина в широкополой розовой шляпе, сдвинутой на затылок и образовывавшей как бы ореол вокруг головы под розовым зонтом, сквозь который на лицо женщины струился свет — очень необычный, но красивый.

Охваченный волнением, Янош убрал портреты — и тот, что стоял на столе, и один со стены — в ящик письменного стола и запер их на ключ. Портрет в пленэре оказался великоват и в ящик не умещался. Сняв его со стены, Янош отнес его в другую комнату и повесил в платяной шкаф, лицом к стенке.

Все это время у него неистово колотилось сердце. Странное дело: хотя он жил в окружении портретов Адели, а бриллиантовое сердечко постоянно висело у него на шее (по утрам, перед умыванием, он машинально снимал его и так же машинально снова вешал на шею), сейчас он в первый раз после возвращения из Италии вспомнил о ней. И сразу же ему в голову пришла мысль о надгробье и о посещении одинокой могилы в Татрах, его обязательствах перед Аделью.

Со словом «посещение» связалась мысль о завтрашнем визите, и, только твердо решив утром позвонить Герендаи, он смог снова спокойно заснуть.

А в пятницу ночью Эмма сделала в своем дневнике такую запись:

«Сегодня была свадьба. Боялась, что не переживу этот день. Янош был счастлив. А Эльза злая. Ужинали у нас дома: были только папа, мама, Нитуш и я. Сейчас они уехали в особняк на Аллее. Боже, как хорошо бы уснуть и не проснуться!»

Она хотела написать что-то еще, но лишь держала в руке перо и смотрела на бумагу. По лицу ее катились крупные градины слез.

Молодая жена сидела в черном шелковом халате в угловой комнате на втором этаже особняка, расположенной рядом со спальней и обставленной мебелью из ее бывшей девичьей.

Дверь в спальню была открыта.

Комнату освещала люстра из венецианского стекла, в спальне же горел синий плафон, отчего вся она была погружена в холодноватый полумрак. Плафон был тоже приобретением мамаши Готхельф. Эльза не возражала против него.

Молодая жена иронически посматривала на погруженную в синий полумрак спальню.

Янош сбросил с себя фрак, переоделся в полосатую — синюю с белым — шелковую пижаму, снял с шеи бриллиантовый медальон-сердечко и постучался в дверь спальни. Эльза, находившаяся в своей комнате, не отвечала. Да отсюда ее голос все равно и не был бы слышен.

Янош распахнул дверь в спальню.

Из комнаты жены через незакрытую дверь в синий полумрак спальни лился ярко-желтый свет. Увидев Эльзу в черном, плотно обтянувшем грудь, шелке, в лучах желтого света, Янош вспомнил, какая она была в Лелле — тоже в желтом, но только золотисто-солнечном свете, в мокром черном трикотажном купальнике. Губы его вдруг запылали, словно распухли, в висках застучало. Пройдя через синий сумрак к желтому прямоугольнику двери, он снова постучался, теперь уже в косяк.

— Да! — сказала Эльза таким ясным и решительным голосом, что в этой обстановке, в этом вечере, в этой ситуации он, подобно мечу, рассек воздух.