Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

они считались друзьями АХРРа. На фоне «звезд» остальные – писатели, художники и «представители освобождающихся негров Южной Америки» – выглядели массовкой. К мероприятию приурочили однодневную выставку членов Ассоциации. Федор Модоров участвовал новой картиной «Летний праздник на Печоре» и, вероятно, некоторыми другими вещами «Северного цикла». Они представляли тот стиль, о котором Модоров сообщал в письме Кустодиеву. «Летний праздник» демонстрировал связь с древнерусской традицией не только техникой, чертами стиля, но и иконографической схемой. Сюжет канонического произведения, как правило, разворачивался перед фасадом палат или на фоне гористого ландшафта; деревья и горки поднимались сразу за фигурами, образуя узорный декоративный фон. Мастера старались соблюдать принцип равновесия между фигурами и фоном. Эмоции передавались с помощью движений, выразительных поз и жестов, даже построения складок одежды. Изображения людей подчинялись, как закону, художественной идеализации. Если последним Модоров пренебрег, то все остальные черты иконы мы на его печорской картине легко обнаружим. Неслучайно эта небольшая работа привлекла внимание иностранцев. Правда, Ривера, отметивший ее своеобразие, ограничился банальностью, сказав, что «ничего подобного нет на Западе»[1293]. Кёте Кольвиц, которая тогда была очень популярна в СССР, тоже «скромно, но настойчиво» выделила Модорова среди других экспонентов[1294]. Анри Барбюс, подводя итоги осмотра, констатировал: «Русские не могут отойти от реализма, и это к лучшему. Это связывает их с жизнью, это не тот танец в воздухе, который имеется у нас»[1295]. Здесь уместно заметить, что по иронии судьбы «ненецкие» вещи Модорова остались его единственной попыткой если не «отойти от реализма», то «станцевать»… На память о встрече ахрровцы, среди которых был и Модоров, снялись вместе с Барбюсом и Кольвиц.

Федор Модоров. Летний праздник на Печоре в 1927 году. 1927. Государственная Третьяковская галерея

Федор Модоров. Праздник 1 мая у оседлых ненцев. 1927. Государственное бюджетное учреждение Республики Коми «Национальная галерея Республики Коми»

После официальных речей о будущем изоинтернационале мероприятие плавно покатилось к банкету. «Вечер и непринужденная беседа затянулись до поздней ночи»[1296], перейдя «в братание с художниками Запада»[1297] и… драку, затеянную ахрровским скульптором Сухановым, пытавшимся свести какие-то старые счеты с Перельманом и Николаем Котовым[1298].

Несмотря на то что советская риторика ставила события в России в центр картины мира и ахрровцы поддерживали этот взгляд, утверждая передовой характер нашего искусства, художники испытывали горячий интерес к происходящему за рубежом. Эпизодические культурные события, направленные на возрождение связей с Европой, не могли этот интерес удовлетворить. На таком фоне особенно ценными были свидетельства очевидцев. В октябре 1927 года информбюро АХРРа опубликовало в своем бюллетене отрывки писем из Парижа Амшея Нюренберга, который делился с коллегами впечатлениями. «Жизнь живописи изменилась, и резко изменилась. В Москве я рисовал ее себе иной. <…> Музеи здесь… расцвели»[1299]. Ахрровца восхитили «изумительные Ренуар, Дега и Ван Гог»[1300]; удивило отсутствие в музейных экспозициях Пикассо, Дерена, Брака. «После музеев и выставок у меня появилось убеждение, что импрессионизм всерьез и надолго завоевал нашу современность, – писал советский художник. – Здесь… Ренуара смотрят… как учителя, влияющего на ищущую молодежь. То же самое наблюдается и в отношении Сезанна, Сислея и Ван Гога»[1301]. Увиденное давало почву для сравнения: «Реализм. Но реализм не такой, как у нас: раньше реализм, а потом живопись, а наоборот – раньше всего живопись, а потом реализм»[1302]. Отдельным пунктом сообщались новости о художниках, покинувших Россию. Сутин – «огромное имя» в Париже; «несомненно, явление. Оригинальный и большой живописец во французском смысле и понятии. Яркий и блестящий колорист. <…> Большое напряжение, темперамент. Отдельные вещи поразительны по богатству клавиатуры тональности. <…> Я спрашивал о Кончаловском. Плохого мнения. Все говорят: влияние и влияние, лица собственного нет. Штеренберга не помнят. Грищенко выгодно изменился. Успел. Шагал – крупное имя. <…> Приняты Кремень и Терешкович. <…> Коровин известен только в театральной сфере. То же следует сказать о Ларионове и Гончаровой. <…> Малявин обслуживает здешнюю и иную буржуазию. Пишет „шикарные“ портреты и берет хорошие деньги. <…> Григорьев здесь одно время обращал на себя внимание. Продавался и разбогател. Среди художников низко котируется как пустозвонный ловкач»[1303].

Кёте Кольвиц среди ахрровцев. Стоят слева направо: Г. Ряжский, Г. Козлов, Б. Иогансон, Н. Иогансон, В. Андерсон, Ф. Богородский, П. Соколов-Скаля, Н. Котов, А. Тихомиров, Ф. Модоров, А. Герасимов, А. Арженников; сидят в среднем ряду слева направо: В. Перельман, Е. Перельман, К. Кольвиц, С. Уншлихт, Е. Кацман; сидят внизу слева направо: П. Радимов, журналист и партийный деятель Б. Волин, писатель В. Киршон, неизвестный, поэт Г. Санников, С. Луппов. Фото. 1927. РГАЛИ

Семья самоеда (с. Колва). Большеземельная тундра. Открытка. Репродукция с оригинала Ф. А. Модорова. 1928–1932. Из собрания А. Ф. Модорова

Ахрровцы уже пару лет вынашивали планы показать свое искусство за границей. Объективных возможностей для этого почти не было. Вот почему, когда в конце 1926 года началась подготовка к выставке в Японии, АХРР быстро мобилизовал своих художников. Был организован внутренний конкурс, чтобы определить кандидатов на участие[1304]. В итоге отобрали более 100 работ. Однако 3 февраля 1927 года пришла плохая новость о назначении комиссаром японской выставки Николая Пунина[1305]. Общее мнение АХРРа по этому поводу высказал Богородский, посчитавший «недопустимым ни с какой стороны назначение идеолога беспредметничества на пост руководителя выставкой реалистов, тем более за границей»[1306]. Дурное предчувствие не обмануло ахрровцев – Пунин так отредактировал первоначальный список произведений, что героическим реалистам не оставалось ничего другого, как заявлять протесты и апеллировать к Луначарскому[1307]. Демарши, впрочем, ни к чему не привели: ахрровское участие Пунин свел к минимуму[1308]. Модоров оказался в числе полудюжины счастливчиков, представлявших АХРР в Японии летом 1927 года[1309]. Выставком приобрел у него три работы «Ненецкого цикла»: «Семейный портрет самоеда», «Самоед Басманов» и «Самоед избач»[1310]. Каждая была оценена в 300 рублей[1311]. О первой картине из этого короткого списка можно составить некоторое понятие по плохой репродукции на открытке, выпущенной издательством АХРР. Какую-то из двух других предположительно можно соотнести с портретом «Ненец», хранящимся в фондах Русского музея[1312].

Каталог «Выставки из России». 1927. Из собрания Музея Анны Ахматовой в Фонтанном доме

Николай Пунин. На выставке русских художников в Японии. 1927. Архив семьи Н. Н. Пунина

В рамках празднования первой круглой даты Октябрьской революции планировалось несколько выставок. Две из них, намеченные на начало 1928 года, привлекли особое внимание художников: «Выставка художественных произведений к десятилетнему юбилею Октябрьской революции» (так называемая Совнаркомовская выставка) и «Х лет РККА» (по ахрровскому счету – Х выставка АХРРа). Экспозиции должны были составить произведения, специально