Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

Экспозиция VIII выставки АХРРа «Жизнь и быт народов СССР». Фото. 1926. РГАЛИ

Притом что письмо полно актуальных подробностей текущей жизни, не оставляет мысль, что составлено оно ради нескольких строчек, где Модоров пишет про себя. Он явно нуждался в авторитетном советчике.

Ажиотаж вокруг VIII выставки приблизил линию противостояния АХРРа с его противниками к точке кульминации. Определенным символическим выражением ситуации были две попытки поджечь павильон с картинами. Эти случаи освещались в прессе[1210]. Федор Богородский утверждал, что виновник поджога был найден и оказался «убежденным противником советского реалистического искусства»[1211]. Ахрровское чувство очередной победы, чувство торжества отравляли выступления отдельных критиков. Их имена Кацман предал публичной анафеме сразу после закрытия выставки, как огласил бы имена поджигателей: Тугендхольд, ректор ВХУТЕМАСа П. И. Новицкийo и искусствовед А. А. Фёдоров-Давыдовo. Претензии последнего к АХРРу Кацман охотно цитировал, настолько лживыми и смехотворными они ему казались. «Он находит, – говорил генеральный секретарь Ассоциации, – что самому молодому художнику у нас лет семьдесят-восемьдесят, т. е. что у нас старые формы, что мы абсолютно лишены чутья современности»[1212]. С перечисленными оппонентами Кацман до разговора не снисходил, считая это бесполезным. На них искали управу в ЦК партии[1213] – так уж повелось у советских художников, к какому бы лагерю они ни принадлежали.

Е. Кацман, П. Радимов, Н. Христенко (в центре) с иностранными гостями VIII выставки АХРРа. Фото. 1926. РГАЛИ

В начале июня АХРР организовал внутреннюю дискуссию по итогам выставки. Она получилась интересной, отразив разные точки зрения. После докладов Кацмана и Н. Котова выступил Амшей Нюренберг. Он горячо критиковал только что завершившуюся выставку: ее экспозицию, низкий художественный уровень многих вещей, «убивающих сильные произведения», приоритет для сюжетных работ на потребу неискушенному зрителю (которого оратор определил как «совмещанина»), игнорирование оценок искусствоведов и ориентацию на мнение непрофессиональных критиков из народа[1214]. С участием Кацмана и Фалька обсуждался вопрос о пользе и вреде «сезаннизма для форм нового советского искусства». Евгений Кацман объявил творчество француза «отрыжкой буржуазного строя», а Фальк утверждал, «что именно в наследии, оставленном товарищем Сезанном, – путь для русской живописи»[1215]. Остро прозвучала тема о влиянии бывших бубновалетовцев, недавно присоединившихся к АХРРу[1216]. Неофиты – скульптор Борис Королёв и Аристарх Лентулов – хотели видеть новую эру в грядущем сотрудничестве. Как им казалось, оно послужит «для повышения культуры» старожилов Ассоциации.

Поэт Сергей Городецкий сказал, что «в истории русской живописи не было момента столь славного захвата общественного внимания, как тот, который сейчас создан АХРРом»[1217]. Модорова он назвал среди тех художников, кто «в своей эмоциональной подъемности, в типизации, в бодрой действенности имеют черты нового реализма, отличного от реализма передвижников, которые знали лишь страдание о народе, печалование о нем»[1218]. Городецкий призывал героических реалистов проявлять милосердие «к группировкам прошлого, разбитым революцией»[1219]. Он считал, что «ахрровцы как победители должны быть по-товарищески ласковы со своими соперниками»[1220]. Подводя итоги обсуждению, Перельман резюмировал: «Героический реализм еще не достигнут, но на подходах к нему много сделано: вещность, эмоциональная подъемность, бодрость, четкость формы – это движение в сторону цели»[1221]. АХРР ревниво охранял завоеванный «периметр» от любых посягательств. Коллега Модорова по работе в правлении издательства Николай Щёкотов со страниц «Нового мира» даже объявил критику Ассоциации контрреволюционным делом[1222].

Художники – участники VIII выставки АХРРа. Фото. 1926. РГАЛИ

На фоне громкого успеха двух последних выставок художники снова массово потянулись в АХРР. Среди прочих был принят кандидатом Иосиф Модоров[1223]. Его старшему брату в декабре 1925 года было поручено организовать отделение в Харькове[1224]. В это время там готовилась выставка к юбилею Первой русской революции. Поскольку среди экспонентов существенную часть составляли новоиспеченные ахрровцы, Модоров хотел связать событие с именем АХРРа, однако его идея поддержки не получила – до выяснения художественного лица харьковских коллег[1225], [1226]. Также Модоров был причастен к развитию ахрровского движения в Баку[1227]. С этого началась история его творческих командировок в Азербайджан.

«АХРР стала всесоюзной организацией с большим хозяйством – издательство, выставочное дело, управление филиалами[1228], информации, архив, связь с заграницей и пр.»[1229], – вспоминал Евгений Кацман. Восьмого декабря 1925 года лидеры Ассоциации обратились в ЦИК СССР с просьбой «о включении ее в список организаций, имеющих общесоюзное значение, и переименовании в Ассоциацию Художников Революционных Республик»[1230]. Обратной стороной всего этого великолепия был окончательно утвердившийся в творческом объединении деловой стиль советского треста в духе «слушали – постановили». Насколько взгляд внутреннего наблюдателя успевал притерпеться к канцелярским обычаям организации художников, настолько же иная среда на контрасте выявляла их странности. Командированный во Францию Нюренберг писал домой: «Я с тоской вспоминаю, как ахрровцы шесть месяцев пожертвовали на говорение и споры. Какая невероятная вещь! Здесь никто и никогда этого не поймет»[1231]. Он имел в виду затянувшуюся борьбу в стане вождей АХРРа, которая в основном имела форму бесконечных заседаний «с психофизическими собеседованиями»[1232].

На исходе лета 1926 года с новой силой напомнили о себе противоречия в руководстве АХРРа. Список прегрешений Григорьева пополнили обвинения в попытке стравить между собой партийных художников с беспартийными, а также свежие факты злоупотреблений: от денежной нечистоплотности до втягивания в ряды Ассоциации бубновалетовцев под предлогом их дальнейшего «разложения»[1233], [1234]. Обострение спровоцировало и неудачное ведение дел в Производственно-издательском бюро, которое балансировало на грани финансового краха[1235]. Модоров как раз в тот период был почти полностью поглощен его спасением. Кажется, он вполне сознательно старался не участвовать в конфликте, держа, впрочем, сторону Радимова, Кацмана, Вольтера, Перельмана, Карпова, Лехта, противостоявших Григорьеву. Шестнадцатого августа Модоров присутствовал на общем собрании членов-учредителей АХРРа и среди всех выступавших выделялся примирительно-взвешенным подходом к проблеме кризиса власти. «Винить всегда легче»[1236], – говорил он, указывая, что конфликт выявил проблему ахрровской жизни. АХРР – «это коллектив, держащий камень за пазухой»[1237]; «у всех оказывалось, что „Саша хорош, да все-таки“»[1238]. Модоров призывал товарищей не выносить сор из избы и вместо того, чтобы раздувать склоку, прежде все «обсудить и хорошенько взвесить»[1239]. Он был кровно заинтересован в установлении мира, ибо распри сильно мешали ему наладить коммерческую сторону ахрровского дела.

Евгений Кацман. Портрет А. В. Григорьева. Рисунок. На рисунке надпись, сделанная А. В. Григорьевым: «Козьмодемьяния умела создавать людей, нужных революции. А. Григорьев». 1925. © МУ «Козьмодемьянский музейный комплекс»