Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

с „сухаревскими картинами“, мы купили на Сухаревской толкучке несколько „картин“ с лебедями, лодками, луной и пальмами и вывесили их рядом с нашими работами. Каково же было наше самочувствие, когда в анкетах многие зрители признавали лучшими именно эти „картины“, о которых мы пытались говорить как о пошлости в искусстве. Пришлось быстро убрать с выставки эти рыночные изделия»[1372], – заключает Лейзеров. «Сухаревка» была поистине вездесуща. Коллеги Модорова по Ассоциации встречались с ней в среде «самого передового» класса, у которого хотели учиться коммунизму. Однажды бригада художников «при обследовании завода „Каучук“ натолкнулась на маленькую выставку образцов картин, устроенную в столовой завода. К щиту <был> приколот десяток небольших клочков полотна – антихудожественных копий с различных открыток (преимущественно пейзажей)… <…> Рядом с ними человек – тип мелкого сухаревского торговца – принимает заказы от рабочих по 15 руб<лей> за картину. Выяснилось, что картины выполняет целая артель в 14 человек. Каждый член артели за 200 рублей в месяц обязуется представить… 70 картин. Итого вся артель производит и продает ежегодно около 12 000 картин…»[1373].

Выставка картин Рязанского АХРРа в Побединском уезде губернии. Фото. 1920-е. Из архива автора

Разумеется, пороки выбранного курса не могли не чувствовать и сами ахровцы. В конце 1920-х годов они, казалось, достигли того, к чему стремились: востребованности, нужности стране, что получило важное для них экономическое выражение. АХР работал по заказам музеев и советских организаций, расширяя свою производственную деятельность. Оборотной стороной такого экспансионизма нередко был разрыв с задачами искусства. Заказчики формулировали темы, иногда совершенно абсурдные. Так, Степан Карпов получил от Музея Красной армии задание написать картину на тему «Черти ногами в Андижан»[1374]. Кроме подобных недоразумений, угнетала гонка за количеством выполненных работ, суета «ударничества», необходимость «откликаться» на то, что не рождало никакого отклика, и бесконечные командировки. «Шататься по белому свету за диковинами я не собирался, – жаловался Карпов, – у меня другая специальность, и дико ожидать, чтобы я привез что-нибудь значительное. <…> Устал я очень, и не столько от работы, сколько от того, что не то, что мне нужно, выходит. Бросить бы… дребедень с заданиями, с ответственностью и просто писать, что самому нужно»[1375]. У Модорова ко всему этому было иное отношение. Он любил кипучую деятельность, с юности привык путешествовать. Ближе к концу 1920-х у него наконец появилась возможность делать это с удобствами, в дорогом спальном вагоне. На станциях такое «чудо комфортабельности» удостаивалось почтительных взглядов, но в сельской местности можно было получить камнем в окно. Нередко на крышах ехали беспризорники, шокируя пассажиров тем, что на полном ходу ныряли в вагон через приоткрытые окна купе. Инфраструктура туризма была еще в самом зачаточном состоянии: «убого, грязновато и все очень и очень „по-пролетарски“: и кормежка, и стиль услужающих»[1376].

Евгений Кацман. Портрет Ю. В. Лобановой. Фоторепродукция. 1926. РГАЛИ

Осенью 1928 года художник отправился в очередную творческую командировку в Азербайджан[1377] Дорогу туда он проторил благодаря знакомству с видным большевистским деятелем Г. Мусабековымo, чей портрет ему довелось написать в Москве в начале 1920-х[1378]. Сохранилось письмо, отправленное в конце октября из Закавказья в Москву. Адресатом была Юлия Васильевна Лобанова, заместитель управделами АХРРа: непотопляемая и незаменимая сначала у руля Ассоциации[1379], позднее МОССХа[1380]. Федор Богородский называл ее «наш сторож»[1381], а бытописатель Масловки Татьяна Хвостенко не без оснований подозревала, что Лобанова долгие годы имела кураторов в органах госбезопасности.

«<…> Привет Вам и самые наилучшие пожелания, – обращался к ней Модоров. – Пишу письмо и думаю, а сейчас, наверное, в АХРе какое-нибудь собрание или просто рисуют и т. д. Решил написать Вам, нашему неизменному другу АХРа, и просить Вас, чтобы Вы, не откладывая в дальний ящик, ответ держали по адресу: гор<од> Баку, до востреб<ования>. Я сейчас пока здесь, а затем еду в Тифлис и Нахичевань, а оттуда обратно сюда, и получу от Вас подробную информацию о том, что делается в АХРе<?> Когда, где и какие выставки и что слышно от наших заграничных товарищей<?> Закрылась ли выставка в Венеции и вернулась <ли>. Буду Вам за ответ очень и очень благодарен.

Приехал ли Виктор Ник<олаевич>[1382] <?> Как Степа?[1383] Всем вообще, а им в частности низко кланяюсь. Между прочим, я послал Киселису письмо, а он, свинья, до сих пор не отвечает. Спросите – почему молчит<?>

Я уже возвратился из провинции в столицу и снова удираю. Посмотрел, что творится в аулах и селах Азербайджана. Малярии пока не получил. Т. Г. (?) – здоров. Поедаю виноград, съел не один фунт. Первые недели полторы из моего путешествия вырвала игра в нарды, а остальное время было хорошее. Пишу, рисую и снова пишу. Многого не сделал, а набрался экзотического духа достаточно. Есть что будет вспомнить и воспроизвести на полотно. <…>»[1384]

Федор Модоров. Вид города Баку. 1930. Из собрания Государственного центрального музея современной истории России

Федор Модоров. Баку. Пляж. 1929. Азербайджанский национальный музей искусств

Федор Модоров. Бакинский базар. Этюд. 1927. Азербайджанский национальный музей искусств

Федор Модоров. Вид на крепость. 1929. Азербайджанский национальный музей искусств

Федор Модоров. Сбор хлопка. Азербайджан. Гянджа. 1930. Из собрания Государственного центрального музея современной истории России

Это была уже третья командировка Модорова в Азербайджан. В 1927 году московский художник инспектировал бакинский филиал Ассоциации[1385], а знакомство с Закавказьем состоялось годом раньше, когда производбюро АХРРа понадобилось наладить связи с крупнейшим бакинским издательством «Азиздат»[1386]. Во всех делах Модоров мог опереться на помощь своего старого друга по Академии И. Г. Рыженко, обосновавшегося в Закавказье после демобилизации.

Федор Модоров. Портрет Ильи Рыженко. Рисунок. 1930. Владимиро-Суздальский музей-заповедник

Примерно в тот же период в Баку гостили Теодор Драйзер и Владимир Маяковский[1387]. Заокеанский писатель вел дневник[1388], оставив очень «американские» заметки, в которых толпа аборигенов, говорящих на «странном языке», почти не проявляется отдельными лицами, а реальность для наблюдателя так далека, что он инстинктивно ищет опору в любых ассоциациях, связывающих его с привычным миром, – будь то автомобиль марки «Форд», профсоюзы или морской бриз, «как в Сан-Франциско». Писатель протоколирует приметы современности, но глаз ищет восточного колорита, входов в «пещеру Али-Бабы». В бакинских очерках Маяковского[1389] главные впечатления завязаны на революционное обновление и приметы технического прогресса. «Весь