Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

class="p1">Еще 26 января 1926 года Модорову предложили «принять производственную часть работы Бюро» на себя[1240]. Именно с этого момента Модоров начал играть ключевую роль. Несмотря на трудности, деловые люди АХРРа ясно представляли ценность экономической деятельности. Подводя итоги работы Производственно-издательского бюро осенью 1926 года, Перельман провел сравнение между объемом помощи Ассоциации со стороны Наркомпроса (1350 рублей) и собственными доходами (51 069 рублей)[1241].

Для оздоровления требовалось последовательно искоренить очевидные для всех недостатки, главным из которых был общий стиль работы аппарата Производбюро и издательства, напоминавший «парламент»[1242]. Следовало также мобилизовать имеющиеся ресурсы. Модоров настаивал на максимальном привлечении к проектам ахрровских художников. После завершения VIII выставки АХРРа удалось получить заказы от ГПУ и Политуправления РККА[1243]. Модоров проводил конкурс среди коллег за право писать портреты Дзержинского, Менжинского, Ягоды. В это же время через Семашко контактировал с Наркомздравом по поводу выпуска плакатов для его ведомства. Интересно обнаружить, как, периодически участвуя в мозговом штурме, направленном на исправление ситуации, Модоров обращался к мстёрскому опыту. Воспоминание о знаменитых владимирских офенях, занимавшихся сбытом мстёрской продукции на огромном пространстве от Юго-Восточной Европы до Сибири, приходило ему на ум при анализе эффективности агентской сети Производбюро[1244]. Сравнивать некрасовских коробейников с мелкими аферистами нэпа, конечно, не приходилось: многие денежные потери издательства АХРР были связаны с недобросовестностью распространителей и безответственностью управленцев[1245].

Роль Модорова в хозяйственной структуре Ассоциации в 1926 году правильно определить как антикризисное управление. Он как бы вернулся на пять-шесть лет в прошлое, когда в немыслимых условиях строил в Мстёре Свободные мастерские[1246]. Снова приходилось заниматься всем подряд. Модоров вел переговоры с ВЦСПС об издании альбома «Смычка», принимал участие в выпуске книги Луначарского, альбомов «СССР в плакатах» и второго тиража «Искусства СССР», решал вопрос о принятии в структуру Производбюро багетной мастерской и бывшей типолитографии Военно-воздушной академии РККА, договаривался о банковской ссуде, разбирался с долгами агентов-распространителей, создавал лакокрасочное производство[1247]. Двадцатого июля 1926 года на очередном заседании Производбюро Модоров сделал доклад о финансовом положении, призвав к введению режима строжайшей экономии[1248].

На все усилия, которые он прилагал в связи с санацией издательства, негативно влияли разногласия в АХРРе, принимавшие скандальные формы. Хотя у АХРРа было много явных врагов и скрытых недоброжелателей, к череде кризисов второй половины десятилетия организацию привело не внешнее давление, а внутренние противоречия. Первым потрясением ахрровских основ стал конфликт вокруг Исаака Бродского. В 1926 году юная смена, о которой так заботилось руководство Ассоциации, формализовалась в Объединение молодежи АХРРа – ОМАХРР. Большинство омахрровцев учились во ВХУТЕИНе. «Мы плохо перевоспитывали и вливающуюся к нам молодежь и вновь вступающих художников. Здесь мы наделали много ошибок»[1249], – признавал много лет спустя Евгений Кацман. Вместо того чтобы следовать за старшими товарищами, молодые пошли своей дорогой. Ее направление во многом определялось нарастающей политической дискуссией и общей атмосферой напряжения, непримиримости, поиска врагов. Молодые почти сразу начали «кусать» приручившую их руку. Все более настойчивой критике они подвергали тех, кто стоял у истоков Ассоциации. Вооружившись демагогическими лозунгами «истинно пролетарского искусства», молодые крикуны вдруг сделались неуязвимыми. Старшие, не ожидавшие такого критического напора от своих, растерялись и отступили. Весной 1926 года конфликт «отцов и детей» сгустила попытка молодежи изгнать из АХРРа Бродского. Требование об исключении обсуждалось в марте – апреле на заседаниях партийной фракции, где у молодежи был численный перевес. Вхутеиновцы настаивали, что Бродский «дискредитирует АХРР и политически, и формально как художник»[1250]. Ветераны защищали коллегу, но как-то неуверенно, словно стесняясь. Говорили, что Бродского надо оставить «по тактическим соображениям»[1251]. В знак протеста 90 молодых художников откололись от Ассоциации[1252], [1253]. Один из них, Константин Федорченкоo, заявил, что в АХРРе, кроме «убогой художественной продукции… нет никакой потенции для настоящего художественного творчества… ибо мало провозглашать революционные лозунги в искусстве, их нужно чувствовать, переживать, ими нужно гореть»[1254].

Огня добавила история «низложения» Александра Григорьева. «Товарищ, зараженный административным зудом, хоть и хороший малый»[1255], окончательно исчерпал меру терпения большинства коллег по президиуму к осени 1926 года. В противовес Григорьев взялся за создание Московского филиала АХРРа (МОАХРР), чтобы сделать его своим оплотом. Туда, в частности, влились бубновалетовцы, которых он привел в ряды Ассоциации. Попытки уладить спор миром, к чему призывал Модоров, не дали результата. Стороны обратились за третейским судом к ЦК[1256]. В сложившихся условиях председатель Производственно-издательского бюро Вольтер, временно получивший полномочия лидера Ассоциации, передал свои прежние обязанности Модорову. Семнадцатого декабря Федор Александрович взвалил на себя весь груз ответственности за хозяйственную деятельность АХРРа. Эта ноша была тяжела. Кацман подчеркивал в воспоминаниях, что ротация кадров на производственно-коммерческом фронте объяснялась именно неорганичным для художников совмещением профессионального труда с административной и организаторской работой. Модоров выдержал три года. Он пытался придать динамику буксовавшему механизму ахрровского предпринимательства в дни, когда все здание АХРРа переживало настоящее землетрясение.

Картину разрушений вскоре дополнило бегство из горящего ахрровского дома неосмотрительно вошедших под его своды бубновалетовцев. Их исход дал повод Абраму Эфросу в статье «Художники перед Октябрьским юбилеем»[1257] написать: «Сейчас АХРР уже прошлое»[1258]. Эфрос объяснил то, что показалось ему свершившимся фактом: АХРР сделал «все, чтобы потерпеть неудачу. Он был груб и наивен. Он ставил ставку на плохого художника, клявшегося в верности хорошим лозунгам. <…> Настоящие мастера не шли вовсе, или шли для того, чтобы выйти. Как гвозди в кишках, они пропороли АХРРу внутренности»[1259]. Критик, которого Кацман называл «патентованным противником АХРРа»[1260], поторопился с похоронами. Организационный потенциал объединения еще далеко не был исчерпан, а его эстетические устремления через несколько лет превратятся в главное русло бытования советского изобразительного искусства. Пока же 1926 год завершался для АХРРа выводами комиссии Агитпропа ЦК, сделанными на основании всесторонней ревизии деятельности героических реалистов[1261]. Агитпроп увидел возможность прекратить междоусобицу, удалив из состава руководства АХРРа наиболее активных представителей противоборствующих сторон: Григорьева, Кацмана, Перельмана, Киселиса, Вольтера, Карпова, Белянина и других. Это стало началом конца старого АХРРа, сменой вех, затронувшей прежде всего ветеранов объединения.

Среди событий года, мелькавших для Модорова словно в калейдоскопе, особое место заняла смерть Виктора Васнецова. Великий русский художник скончался 24 августа 1926 года. Модоров в эти дни был в Москве и не мог не участвовать в проводах живописца, которого с юности боготворил. Михаил Нестеров рассказывал о прощании с Васнецовым в письме С. Н. Дурылинуo: «В воскресенье, 25-го, за панихидой было очень многолюдно, а вечером был парастас[1262], и народу нельзя было вместить в комнаты, он стоял на дворе. Все такие яркие русские лица, знакомые и