Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

читает только афиши. Книга в лакейской, книга у дворовых – бытовой факт времени, а так как верхний слой дворовых был слоем дворянских приказчиков, людей, ведущих дворянские дела, и обычно грамотных, за дворян, то положение это совершенно понятно.

Фронтиспис книги «Повесть о приключении Аглицкого Милорда Георга» и пр. издание 4‑е. Портрет является попыткой документировать личность Георга. В эпоху Комарова подобными портретами украшались книги мемуарного или историч. характера. Отсутствие короны маскируется бантом.

Точнее говоря, дело обстоит так.

Во время А. Кантемира существовал единый литературный русский рынок, который князь оценивал как лубочный.

При Чулкове, Новикове и Державине существуют две группировки: буржуазная – лубочная (название условное), и дворянская – высокая. Лубочная была чрезвычайно крепка и имела у себя ряд имен.

Одновременно часть дворянской литературы становится литературой мещанской (это можно проследить по передаточным надписям на книгах).

Так перешел в новую среду «Георг».

Буржуазная литература имеет большие тиражи, но еще не имеет признания. При некоторой победе буржуазии в эпоху Николая I буржуазная линия крепнет и выдвигает своих классиков – Гоголя и т. д. Создает свой театр (Александринка с ее гостинодворцами). В связи с этим осуществляется Смирдиным перенос навыков из лубочной литературы в литературу буржуазную, которая теперь доминирует. Группа писателей-аристократов частью разбита, частью переходит на сторону победителя. Карамзинская линия в руках князя П. Вяземского глохнет, становится салонным разговорным жанром. Но раскалывается и третье сословие. Отход крупной и средней буржуазии обессиливает лубочную литературу, лубок глохнет, «опускается» и в то же время продолжает свое, уже самостоятельное, существование.

В списке книг, представленных цензуре (см. сборник «Осмнадцатый век», кн. 1‑я. М. 1869 г., стр. 499) в 1787 году, где мы встречаем фамилию Матвея Комарова, мы встречаем и другого автора, дворового Андрея Филиппова, служителя в дому Бориса Петровича Островского. Он обработал «Историю о храбром рыцаре Франциле Венециане и о прекрасной королевне Ренцивене». Эта книга имела бессмертие почти комаровское. Сличение этой книги с более древними рукописными переводами (вероятно, с польского) сделал Губерти в «Материалах для русской библиографии». Его сличение носит характер оценочный.

Нужно сказать, что лубочная литература для писателя-интеллигента до 20‑х годов XX столетия пока оставалась врагом, врагом потому, что здесь дело шло о конкуренции, шло размежевание.

Весь смысл появления Смирдина (как я уже говорил) – это переход капиталов и коммерческих навыков лубочников на эксплоатацию <sic!> другой литературной группы. Читатель лубочной литературы был чрезвычайно распространен и в верхнем своем слое был читателем высокой литературы. Между лубочной и не лубочной литературой шла борьба за рынок, и вот почему Белинский постоянно рецензирует лубочную литературу.

Борьба с Ф. Булгариным также часто сводилась к попыткам отнести его в ряд лубочных писателей, что указывает не только на полемические тенденции, но и на возможность такого восприятия.

Тематика лубочной литературы и тематика литературы общей смешивалась часто и не в XVIII веке. Популярнейшая книга «Матильда» г-жи Коттен, М. 1806–07 гг., послужившая своей темой (любовь к врагу своей родины) основанием для «Рославлева», была темой и лубочных картин.

До появления писателей-народников мы не находим доброго слова о лубке.

Итак, вот что пишет Губерти о переделке «Франциля»:

Составитель и издатель «Истории о Франциле» постарался, как сказано выше, изменить и изуродовать ее безграмотным изложением; но желая придать ей по своим понятиям характер современный и подделаться под новый слог, он в «произведении» своем не оставил и следа того своеобразного слога, нетронутого ломоносовской реформой, к которому привычны были читатели старинных русских переводов. «История» напечатана без разделения на главы и некоторые имена переиначены: например испанский король Брандебеус (список 1751 года), в печатном издании переименован Бранбеусом; Зингелея, дочь короля португальского, показана королевною кунского королевства и т. д. – Наконец во имя современности издатель заставляет действующих в романе лиц пить чай и кофе. Но чтобы показать до какой степени исчез всякий след старинного перевода в печатной переделке, достаточно сравнить письмо королевны ко Францилю, находящееся в двух из упомянутых выше рукописей с таковым же печатного издания. В двух наших списках романа, первом (неполном) и другом 1751 г., означенное письмо с небольшими вариантами написано так: «О Любезный мой драгоценный камень диамант! почто ты многое время ни в чем пребываешь, и чего ради ты в красное дело не вдаваешь, и для чего драгой твоей цены никто не знает. Колиж бы я тебя не слыхала, и ясного глянца твоего не видала, и драгой цены твоей не знала, то бы сердце мое не болело, и желания к тебе не имела. – И аще душевно желаешь при мне быти, то напред моги себя умудрити, и ясный свой глянц в простое стекло вместити, якобы младый отрок во образ юные девицы себя претворити, и рыцарский свой сан женским образом прикрыти: тогда можешь ко мне доступити, и все наше желание и тайну можем открытие» (л. 35). – В печатном издании это самое письмо выражает следующее: В начале адрес: «Достойнейшему любви, прекрасному и храброму кавалеру, Францилю Венециану. Письмо ваше полученное чрез доктора мною имело во мне успех (?!) или, лучше сказать оно открыло мне в вас успех (?!). Давно уже все придворные наши знают, что я в вас охотно участие беру; но ни я, ниже кто другой, может быть не знал еще, что вы имели, или бы могли иметь подобные моим мысли. – Вы отреклись быть при мне Рыцарем, и сего довольно уже было для отчаяния меня (?!). Я уверила себя в безуспешии, однакож к величайшему моему счастию в том ошиблась. Теперь уже вижу, что в вас сердце не нечувствительное. Вы желаете иметь со мною свидание; сие вы можете получить следующим выдуманным мною образом: вы должны сложить с себя вид Рыцаря и принять платье девицы под именем французской княжны Сусанны. В сем образе вы можете с завтрешнего утра начать ваши ко мне посещения. Однакож не забудьте для лучшего сокрытия сей тайны, иметь лицо свое под флером. Я вас нетерпеливо ожидаю. Ренцивена».

Приведенного образца достаточно, чтобы видеть каким слогом написана вся книга; и в этом искаженном виде «История о Франциле» со многими другими переводными произведениями средневековой западной литературы, продолжает незавидное свое существование между, во всех отношениях тощими, народными книжками, не представляя почти никакой связи с источниками, из которых была почерпнута. (Н. В. Губерти. Материалы для русской библиографии. Вып. II. стр. 350–351.)

Эта оценочная точка зрения часто мешает историкам литературы видеть реальные факты.

Очевидно, не только во время самого течения литературного процесса трудно понять, что литература не портится, а только изменяется. Для Андрея Филиппова старая повесть – материал, для Губерти – «памятник».

Спор с лубочниками ведет и Сахаров в своей книге «Русские народные сказки», СПб. 1841 г. На стр. 63 предисловия он говорит следующее:

Пожалеем еще, что наши лубочные издатели приняли текст сказок Чулкова за подлинники народных сказок и это изуродование передают в картинных изданиях.

Сам Сахаров тоже «подделывал» сказки, пользуясь материалом Кирши Данилова и Чулкова. (В. Савченко, Русская народная сказка. Стр. 29.)

Если откинуть здесь сожаление, то получится любопытный факт, что лубочные картинки не создавались народом непосредственно, а пошли в народ из круга низкой литературы, притом литературы, хорошо связанной с Западом, включавшей в себя и материал рыцарского романа, на который Чулков прямо ссылался, и отзвуки Геродота, а также и другие гораздо более поздние литературные реминисценции, может быть Стерна.

Возьмем, например, некоторые названия глав чулковского «Пересмешника». Мы здесь заметим и влияние Лесажа, и, может быть, стернианскую традицию.

О главе первой написано:

Содержание ее припоминает читателю, чтобы