Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

Бережной посмотрел на меня из-под шрама.

— Где можно — спрашивай. Где нельзя — я тебе сам скажу.

— Годится.

— Чего? — нахмурился он.

— Годится, товарищ старший лейтенант. Это значит «понял».

Бережной хмыкнул.

— Ещё что?

— Двоих с собой хочу взять.

— Кого?

— Вершинин Семён, охотник, тобольский и Зуев Павел.

— Охотника знаю, его уже в снайперы записали. А Зуев кто?

— Очкарик. Ленинградский.

— Очкарик в разведке?

— Он считает лучше арифмометра. Дистанции, поправки, ветер. Пятьсот метров на глаз, плюс-минус двадцать.

Бережной подумал.

— Очкарика возьму на пробу. Не потянет — в связисты. — Он встал. — А охотника не отдам снайперам. Мне самому нужен.

Семён пришёл в разведроту в тот же вечер с охотничьим маузером Рёдера за спиной.

Отобрать маузер пытался сначала старшина роты. Сказал, что трофейное оружие сдаётся, а получается со склада. Семён выслушал, кивнул и не снял маузер с плеча. Старшина повторил. Семён снова кивнул.

Потом пришёл молодой особист полка с новенькой портупеей.

— Оружие, красноармеец.

— Моё. — Семён продолжал гнуть своё.

— Трофейное.

— Моё, — повторил Семён. — Я его у немца сам взял с командиром.

Особист посмотрел на меня. Я пожал здоровым плечом. Особист посмотрел на Бережного, который стоял у землянки и курил. Бережной смотрел в небо.

Особист постоял и ушёл.

Вечером Семён сидел у землянки и чистил маузер тряпочкой, медленно, по одной детали.

Пашка пришёл на другой день, с треснутыми очками и с бумажкой, на которой у него уже были расписаны дистанции до всех ориентиров вокруг роты.

5

Лев уезжал на третий день.

Его откомандировали в политотдел армии, а оттуда в другую дивизию, южнее, под Гомель. Полуторка стояла у школы, в кузове сидели уже трое, такие же, как он, с вещмешками.

Мы стояли у кабины.

— Журнал я сдал, — сообщил Лев. — Под расписку. Кравчук бы одобрил.

— Кравчук одобрил. Я ему рассказал.

— Гордеев его читал две ночи. Сказал мне, что так подробно ему ещё никто не врал. Потом подумал и сказал, что я не вру.

— Это у него комплимент такой.

— Я понял. — Лев поправил вещмешок. — Коля. Я буду писать.

— Пиши.

— Каждую неделю. Отчётами. Обстановка, потери, политико-моральное состояние.

— Можно без политико-морального.

— Нельзя, — отрезал Лев. — Я политрук.

Шофёр высунулся из кабины и посигналил.

Лев протянул мне руку. Я пожал её правой. Потом он вдруг обнял меня, неловко, одной рукой, стараясь не задеть плечо, и сразу отпустил.

— И не говори там никому про Пушкина, — потребовал он. — Это моё.

— Не буду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он полез в кузов. Полуторка тронулась. Лев сидел у заднего борта, держался за него обеими руками и смотрел на меня. Потом махнул.

— Коля! — крикнул он, когда машина уже отъехала. — А кто у тебя теперь журнал вести будет?

Я развёл руками, насколько позволяла перевязь.

Лев засмеялся. Машина ушла за поворот, к большаку, и пыль за ней долго висела над дорогой.

6

Рука заживала. Санинструктор роты обещал, что через неделю я буду держать винтовку обеими.

Разведрота стояла в лесу, в землянках, в трёх километрах от передовой. Треугольники в петлицах мне выдал старшина роты, жестяные, крашеные, и сам привинтил, потому что одной рукой у меня не получалось. Семён смотрел, как он привинчивает, и хмыкал.

Пашка за два дня составил карточку огня на весь участок роты и повесил её в землянке над нарами. Бережной посмотрел на карточку, потом на Пашку, ничего не сказал и сделал себе копию.

Ночью мы ходили через нейтралку.

Перед первым разом я собрал отделение в землянке. Восемь человек, из них пятерых я видел третий день. Бережной сидел в углу на ящике и чистил ногти финкой.

— Немецкий пост у мостика, — объяснил я. — Двое. Надо одного живого. Билет в один конец. Кто едет?

Восемь человек смотрели на меня. Потом на Бережного. Бережной чистил ногти.

Первым встал Пашка. Потом Семён, который не вставал никогда, а просто оказывался рядом, на этот раз встал, будто показывая новым, как это делается. Потом встал рыжий из Костромы, за ним остальные. Все восемь.

— Мне шестерых, — решил я. — Пашка, Семён, ты, ты, ты и ты. Остальным спасибо. Остальные завтра.

Бережной убрал финку.

— Это у тебя так всегда?

— В лесу было так.

— Ну-ну. — Он встал. — Я с вами схожу. Посмотрю.

Он сходил и посмотрел. Немца мы взяли живым, у мостика, с кляпом из его же пилотки. Второго часового Семён снял так тихо, что Бережной потом спрашивал, был ли он вообще.

На второй раз Бережной уже не пошёл. Объяснил, что посмотрел.

На моих глазах в роте стали говорить «годится». Сначала Пашка, потом Семён, потом ещё двое, потом Бережной. Я не учил. Само.

Из медсанбата Нина передала с шофёром записку, на обороте немецкой листовки. Кравчук, видно, снабдил. «Врач выучил три слова по-латыни. Ad vulnus и ещё два. Нога затянулась, хожу с палкой. Не слушай пана командира, то есть себя. Нина».

На другой день после отъезда Льва с утра на юге, у Жлобина, загремело так, что с наката землянки сыпался песок. Гремело без перерыва, и с каждым часом будто ближе. Бережной ушёл в штаб дивизии и к обеду не вернулся. По дороге за лесом пошли машины с ранеными, сначала по одной, потом колонной.

Вечером, когда я сидел у землянки и правил на камне Яшкин нож, к роте подъехала полуторка. Та самая, на которой уехал Лев: я узнал шофёра. Он высунулся из кабины, долго искал что-то за пазухой, потом протянул мне треугольник, серый, сложенный из тетрадного листа.

— Сомов? Тебе. Политрук твой на ходу писал, всю дорогу. Велел лично в руки.

На треугольнике вместо адреса было крупно: «Сержанту Сомову, разведрота. Лично». И мелкий, без помарок, учительский почерк.

Я развернул.

«Коля, здравствуй. Пишу, как обещал, отчётом. Обстановка: едем. Трясёт. Потери: нет. Политико-моральное состояние личного состава удовлетворительное. Моё — тоже. Журнала у меня теперь нет, и я заметил, что всё время хочу что-нибудь записать. Пишу тебе. Здесь никто не знает про Пушкина. Я держу слово, жду того же от тебя…»

Конец первого тома. Большое спасибо за внимание к этой истории!

Том 2: https://author.today/reader/673829