Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

Он что-то пометил на полях протокола и перевернул страницу.

Потом он взял из стопки бумаг анкету и стал заполнять её сам, не давая мне. Спрашивал быстро, коротко, писал.

— Мать?

— Колхозница. Дома.

— Отец?

Я ответил не сразу.

— На севере.

Гордеев поднял перо.

— Где на севере?

— Писем давно нет.

Он посмотрел на меня, потом опустил глаза и написал что-то коротко. Я не видел, что.

— Дальше, — продолжил он, как будто ничего не было.

3

Второй раз он вызвал меня под утро.

На столе лежал журнал, раскрытый ближе к концу, и Кравчукова ведомость, раскрытая на другой странице. Рядом блокнот Рёдера, солдатская книжка, фотография женщины на вышке и письмо, разглаженное ладонью.

— Пыжов, — начал Гордеев. — Георгий. Двадцать первого года. Бежица.

Я ждал.

— В журнале у политрука: «Пропал без вести». — Он повёл пальцем. — А у старшины в ведомости: «Пыжов Г. — ушёл». И ниже, мелко, другим карандашом: «Тушёнка 3 б., шоколад 2 пл. — не мыши».

Он поднял глаза.

— Что значит «не мыши», Сомов?

— Это старшина у нас так тушёнку учитывает. Скрупулёзно.

— А «ушёл» что значит?

— Ушёл, — подтвердил я. — Ночью, с поста. Винтовку оставил.

— Куда?

— Туда, где его потом не стало.

Гордеев смотрел на меня. Я смотрел на него.

— В журнале «пропал без вести», — повторил он. — Почему?

— Потому что пропал. Был и пропал.

— А по-моему, ушёл к немцам.

Я помолчал.

— У него мать в Бежице. И сестре двенадцать лет.

Гордеев долго молчал. Отпил остывший чай, поморщился. Потом взял Кравчукову ведомость, посмотрел на неё ещё раз. Взял свой протокол и медленно вписал туда что-то.

Я видел строчку вверх ногами. «Пыжов Г. — пропал без вести».

— Старшине передайте, — заговорил он, не поднимая головы, — чтобы ведомость вёл одним карандашом. Без приписок.

— Передам.

Он перелистнул журнал назад.

— Будки. Деревня у болота, южнее царской гати. Оставлены: военврач Ковальский, красноармейцы Федотов и Гриценко, раненые. С ними гражданские из сожжённой Вульки. Хозяйка Мялешка Текля. — Он поднял глаза. — Вы оставили в тылу противника военврача и двух бойцов.

— Оставил.

— Почему?

— Тяжёлые. Не донесли бы. Доктор остался сам.

— Сам. — Гордеев постучал карандашом по журналу. — Ваш политрук пишет: «по собственному решению, не спросив разрешения командира». И подчеркнул.

— Это он не спрашивал, — пояснил я. — Я бы разрешил.

Гордеев посмотрел на меня, хмыкнул и аккуратно, печатными буквами, переписал к себе в блокнот: «Будки. Мялешка Т. Ковальский. Федотов. Гриценко».

— Это зачем? — не удержался я.

— Затем, что мы туда вернёмся, Сомов. — Он закрыл блокнот. — Не сразу. Но вернёмся.

Он отодвинул протокол и придвинул блокнот Рёдера. Открыл на той странице, где было крупно и подчёркнуто.

— Что значит Förster?

— Лесник.

— Это вы?

— Это он меня так прозвал.

— Уважал, выходит. — Гордеев хмыкнул и покачал головой.

— Выходит.

Гордеев полистал блокнот. Немецкий он читал, видно, лучше меня, медленно, но без запинки.

— «Рядовой. Двадцать один год. Рязань. До двадцать второго июня — никто». — Он поднял глаза. — Это он про вас пишет. Откуда он знал?

— Перебежчик рассказал.

— Пыжов?

— Да, он.

Гордеев закрыл блокнот.

— «До двадцать второго июня — никто», — повторил он задумчиво. — И я так думаю, Сомов. До двадцать второго июня вы были никто. А потом вдруг стали. Вот это меня и интересует.

— Меня тоже, товарищ лейтенант госбезопасности.

Он посмотрел на меня, и в первый раз за две ночи у него дёрнулся угол рта.

— Идите, Сомов. Пока идите.

Я встал. У двери он меня окликнул.

— Сомов. Куда дальше собираетесь?

— Куда пошлют.

— А если не пошлют?

Я подумал.

— До Берлина.

— Далековато будет. — В глазах у него читалась то ли легкая насмешка, то ли вызов.

— Дойду.

Гордеев хмыкнул и снова раскрыл журнал.

4

Через два дня нас раскидали.

Нину увезли в медсанбат в первое же утро. Я успел подойти к машине. Она лежала на носилках с журналом Ковальского, вернее с теми листками, которые Лев ей выдрал и отдал перед тем, как сдать журнал.

— Меня в медсанбат определили, — сообщила Нина. — Санитаркой пока. Там врач, говорят, хороший, только латыни не знает.

— Научишь.

— Научу. — Она прижала листки к груди. — Ad vulnus.

Кравчука забрали в хозчасть дивизии к вечеру второго дня. Перед этим он нашёл меня у колодца и долго стоял рядом, держа в руках пачку бумаг, перетянутую бечёвкой.

— Это что?

— Расписки. — Кравчук взвесил пачку на ладони. — Копии. Я всегда в двух экземплярах писал. Одну людям, одну себе. С Полесья до Березины. Сало, крупа, хлеб. Брёвна у деда Тараса. Раненые в Будках. Хлеб в Старом Селе.

— И куда ты их?

— Особисту отдал. Он спросил, кто это всё возмещать будет. Я сказал: государство. Он записал. — Кравчук помолчал. — А эту пачку себе оставил. Вторую. На всякий случай.

— На какой?

— Мало ли. — Кравчук спрятал пачку за пазуху. — Вдруг кто спросит, а у меня порядок.

Говорили потом, что через два часа на складе уже был порядок, а через четыре интендант дивизии впервые за месяц узнал, сколько у него сапог.

Мельникова определили в пулемётную роту стрелкового полка. Он сдал наш МГ под расписку, долго подписывал, потом снял с шеи пустую ленту Никиты, посмотрел на неё и надел обратно.

— Танков нету, — пожаловался он мне. — Обещали, как будут, отпустить.

— Отпустят.

— Машина, она везде машина. — Он пожал мне руку. — Только танк лучше.

Меня вызвал начальник разведки дивизии. Майор принимал в землянке, но говорил со мной не он. В углу, на ящике, сидел старший лейтенант в выгоревшей гимнастёрке с медалью «За отвагу» на груди и шрамом через бровь. Сидел и чистил ногти финкой.

— Бережной, — назвался он, не вставая. — Командир разведроты. Ты Лесник?

— Сомов.

— Мне майор журнал пересказал. И немца этого блокнот. Пойдёшь ко мне?

— Пойду.

— Сержантом. Отделение. — Бережной убрал финку. — Только учти, у меня в роте добровольцев не спрашивают, а приказывают.

— Я спрашивать