Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

Он сидел у носилок и подтягивал ремни на ручках, чтобы удобнее было нести. Нина смотрела на него снизу.

— Саш. Ты меня только не урони.

— Не уроню. Я тебя третий день ношу. Я уже знаю, где ты тяжелее.

— Где?

— Слева, — сообщил Сашка серьёзно. — Ты на левый бок всё время заваливаешься. Это у тебя от Ковальского.

Нина засмеялась.

Лев сидел под сосной с журналом. Он что-то дописывал, потом завернул журнал в немецкую плащ-палатку, которую снял с кого-то в овраге, и засунул под гимнастёрку. Застегнул ремень потуже, чтобы не выпал.

— Лёва. Если что, отдай Пашке.

— Если что, я его сам донесу, — отрезал Лев.

Потом он помолчал и добавил, не глядя на меня:

— Я его письмо дочитал. С начала со словарём в голове.

— И что там?

— Про оленей. Как они ревут осенью, и жена с ним на вышке сидела, считала голоса. — Лев подумал. — И про тебя. Пишет, что ты ходишь по чужому лесу, как по своему. Бьёшь без злобы. Своих не бросаешь. Что он бы тебя после войны взял к себе в лесничество и через год оставил бы на тебя участок.

Я посмотрел на ту сторону речки, на бугор в ивняке. Отсюда его уже не было видно, стемнело.

— Не пошёл бы, — решил я.

— Почему?

— У меня свой участок. — Я поднялся. — Отсюда до Берлина.

2

Брод перешли в половине первого.

Шли мимо мельницы. У стены, где я бросил гранату, так и лежали двое немцев, пулемётчик и второй номер. Пулемёт Мельников ещё днём снял и бросил в речку, затвор забрал себе. Камни у стены пахли горелым.

Вода была по колено, тёплая, камни скользкие. Носилки несли над водой на вытянутых руках.

На середине брода в ольшанике за спиной громко на весь лес заржал конь. Все замерли в воде. Кравчук обернулся.

— Тихо ты, — прошептал он в темноту. — Тихо, дурень.

Конь заржал ещё раз и смолк. Мы постояли. Ракета не взлетела. Никто не стрелял.

— Сухарь ему надо было оставить, — пробормотал Кравчук. — Не догадался.

На том берегу легли в жёлтую сухую траву.

Она была по пояс и шелестела при каждом движении. Ползли гуськом, по-пластунски, носилки волокли по земле, Мельников спереди, Сашка сзади. Нина лежала на носилках и держала в руках свёрток с инструментами Ковальского, чтобы не звякнули.

Метров через триста Семён замер и поднял руку.

Я подполз к нему.

Впереди метрах в сорока по полю тянулся невысокий вал. Трава на нём была примята. Наша старая траншея, июльская: русские копали её, когда брали Рогачёв, потом отошли к лесу. Из траншеи тянуло табаком.

— Немцы, — шепнул Семён. — Сидят. Человек пять, шесть.

Я лежал и слушал. Говорили тихо, кто-то смеялся. Видно, после ночи у мельницы их сюда и выдвинули: закрыть брод.

Обойти было нельзя. Траншея шла через всё поле ломаной линией от леса до леса. Слева у дальнего края торчал пулемётный дзот. Справа то же самое.

— Насквозь, — решил я.

— Ты с одной рукой.

— У меня нож в правой. А стреляют они тоже одной. — Отмахнулся я.

Семён хмыкнул.

Я вернулся к своим. Мельников, Пашка, Кравчук, двое из загона. Сашку оставил при носилках. Льва тоже.

— Работаем тихо, только ножами. Сколько можно, тихо. Потом как получится.

Ползли к траншее десять минут. Последние метры я полз на правом локте, стиснув зубы, плечо при каждом движении отдавало болью в шею и в голову.

Траншея была неглубокая, по грудь. Немцев было шестеро. Пятеро сидели на дне у стенки, курили в кулак. Шестой стоял у бруствера, смотрел в нашу сторону и ничего не замечал.

Семён прыгнул первым на стоящего. Я за ним.

Подо мной оказался сидящий. Я упал на него коленями, он охнул и стал подниматься, а я бил ножом сверху в шею, в плечо, куда придётся. Он схватил меня за раненое плечо, и в глазах у меня полыхнуло. Я продолжал бить, и он отпустил.

Рядом в траншее хрипели, возились, кто-то ударился о стенку, посыпалась земля. Кравчук спрыгнул в траншею с сапёрной лопаткой и рубанул ей сверху.

Один немец вырвался, выскочил на бруствер и побежал по полю к лесу, к дзоту. Пашка выстрелил ему вслед из винтовки. Попал или нет, я не видел: немец исчез в траве. Через секунду с дзота взлетела ракета.

3

Она повисла над полем и осветила его до последней травинки. Нас, Сашку с носилками, Льва.

С обоих дзотов ударили пулемёты. Били вдоль поля, крест-накрест, по траве на уровне колен.

— Лежать! Все в траншею! — Зоарал я.

Мельников и Сашка втащили носилки в траншею вместе с Ниной. Лев свалился следом. Один из загона, Тарханов, перекатился через бруствер последним. Его ударило в бок, уже в траншее, пуля прошла через бруствер насквозь, и он сел на дно и стал смотреть на свой бок, как будто не понимал, откуда это.

Нина сползла с носилок к нему на четвереньках. Нога у неё не сгибалась, она волокла её за собой. Распорола на Тарханове гимнастёрку, посмотрела и молча прижала к дырке скатанный бинт из свёртка Ковальского.

Тут наши начали палить.

Сначала с нашей стороны от брустверов застучал «максим» длинными очередями по всему полю. Потом второй. У наших далеко в тылу бухнуло, и через несколько секунд над полем прошелестело и рвануло метрах в ста перед траншеей.

Потом ещё раз и сразу три.

— Свои, — проговорил Мельников. Он лежал на дне траншеи, закрыв собой пулемёт. — Свои бьют.

— Они думают, немцы идут. — Лев приподнялся. — Ракета, пулемёты, атака.

— Голову убери, Лёва.

Он лёг на дно траншеи на бок, свернувшись, прижав руки к груди, к журналу под гимнастёркой. Так он и лежал весь обстрел, закрывая журнал собой.

Снаряды густо ложились по полю без разбора: по траве, траншее, за ней. Земля прыгала. Нас осыпало сверху. Тарханов сидел на дне, и Нина держала ладонь у него на боку, а он смотрел на неё и молчал.

— Паш, — позвал я. — Считай.

Пашка лежал рядом, вжавшись в стенку траншеи. Губы у него зашевелились.

Очки у него съехали на кончик носа, он их не поправлял. Пальцы, посечённые стеклом от перископа, он держал перед собой и загибал по