Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

поле, некошеное, жёлтое, а за полем, далеко, с километр, я увидел брустверы. Желтоватые, свежие, с пятнами дёрна.

— Наши, — выдохнул Пашка.

— Наши.

Пашка снял очки, протёр подолом, надел и посмотрел ещё раз. Брустверы стояли на месте.

С той стороны поля тянуло дымом. Кухня. Кто-то там из наших варил суп, и пахло им, кажется, через весь километр.

Я лёг на краю ольшаника и посмотрел в прицел на мельницу. Камни. Балки. Брод. Сразу за мельницей, вверх по склону, в лес уходил овраг. По дну оврага тянулась тропа, набитая, хорошая, видная даже отсюда.

— Наши ходят, — определил я. — Разведка. Каждую ночь, видно. Тропу набили, как к колодцу.

— Ходят, — согласился Семён без выражения.

— Оврагом выходим к мельнице, через брод по камням, а там полем. Носилки по оврагу пройдут. Часа в три, по туману.

Семён молчал.

— Что?

— Не нравится мне.

— Тебе с июня ничего не нравится, Семён.

— С июня, — подтвердил Семён. — А это особенно.

— Что именно?

Семён подумал. Смотрел на мельницу, на брод, на поле.

— Тихо очень.

— Фронт. Тут всегда тихо, пока не стреляют.

Семён снова не ответил. Я уполз назад, к своим. Он остался лежать у речки, и через полчаса Пашка доложил мне, что Семён всё ещё там лежит и смотрит.

2

Группа ждала в лесу, в километре от оврага. Двадцать человек, Нина на носилках, один конь под вьюками. Кравчук резал на всех последний хлеб, тонко, на просвет.

Я рассказал про овраг. Про тропу. Про брод.

— К утру дома, — заключил я.

Мохов засмеялся. Тихо, сам себе, как тогда на Березине.

— Старшина, — позвал он Кравчука. — Как дома будем, ты меня с должности сними. С санитарного рубежа. Письменно.

— Это не я назначал, — отозвался Кравчук, не отрываясь от хлеба. — Это пан доктор. Пан доктор в Будках.

— Ну так ты за него.

— За него нельзя. Он военврач, а я старшина. — Кравчук подумал. — Ладно. Приказом по отряду. Как перейдём, так и сниму.

— Только ров чтоб больше не копать.

— Ров, Мохов, это навсегда, — ответила из-под шинели Нина. — Это как звание.

Мохов опять засмеялся и взял у Кравчука свой ломоть. Посмотрел через него на небо, на последний свет, и съел в два укуса.

Вышли в два. Темно, туман уже лёг на низины, до оврага шли больше часа. Семёна я послал вперёд одного, проверить вход.

Он вернулся, когда мы уже стояли у края леса, там, где начинался овраг. Присел рядом со мной на корточки, взял мою руку и положил на землю.

Земля у входа в овраг была сырая, в листьях. Под моей ладонью оказался след. Я нащупал его пальцами. Подушка. Четыре пальца, отдельно, глубоко. Когти.

С мою ладонь.

— Свежий, — шепнул Семён. — Сегодняшний. И окурков нет. Тут наши каждую ночь ходят, а окурков нет. Подобрали.

Я убрал руку.

Собака с лапой с мою ладонь. Басовитая. У брода под Телеханами, когда ушёл Жорка. На гати её не слышали, но она там была, я теперь понимал. И длинный, в фуражке, с охотничьей винтовкой. Восемьсот сорок метров у сосны. Апанас, севший в воду, как на лавку.

Он был здесь.

Я перестал думать про брод и стал думать про него. Где бы сел я?

Пулемёт на мельнице: камни, овраг оттуда простреливается вдоль, до самого поворота. Второй на том берегу, над бродом. Цепь по склонам оврага, сверху. И сзади, вот здесь, у входа, отсечка, чтобы никто не ушёл назад. С собакой. Сам он, конечно, отдельно. Далеко. Там, откуда всё видно.

— Ветер откуда? — шепнул я.

Семён послюнил палец.

— От оврага к нам.

Значит, собака нас не чует. Пока.

— Отсечка, — показал я рукой. — Тут, рядом. Сколько?

— Не знаю. Двое, трое. И собака.

Я повернулся к Мельникову.

— Гриша. Если залает, бей вдоль оврага по склонам. Не жалей. Остальным лежать.

Мельников кивнул и лёг за пулемёт.

3

Они лежали в яме под выворотнем, шагах в сорока от входа в овраг, чуть выше по склону. Трое. Двое спали. Третий сидел, привалившись к корню, с винтовкой на коленях, и клевал носом.

Собака лежала между спящими. Большая, чёрная, с рыжими подпалинами. Один из спящих, широкий, белобрысый, обнимал её рукой за шею.

Мы ползли к ним двадцать минут. Ветер дул нам в лицо и пах псиной.

Семён взял собаку. Я не видел, как он это сделал: увидел только, как он навалился на неё всем телом, сверху, прижав голову к земле коленом. Собака дёрнулась под ним, тяжело, всем телом. Задние лапы рыли землю. Звука не было.

Сидевший у корня поднял голову. Я ударил его ножом под ухо, сбоку, и зажал ему рот, пока он оседал.

Белобрысый проснулся от того, что собака под его рукой бьётся. Открыл глаза. Увидел Семёна над собакой. Открыл рот.

Я ударил его в горло, сверху, потому что он лежал на спине и ниже было не достать. Нож прошёл через хрящ с хрустом. Белобрысый схватился за мою руку обеими своими. Руки у него были горячие и очень сильные. Он держал мою руку, а кровь била мне в рукав толчками, тёплая, густая. Потом толчки стали слабее. Потом руки отпустили.

Третий так и не проснулся. Семён закончил с ним сам.

Мы полежали в яме минуту, не двигаясь. Тихо. В овраге внизу никто не шевелился.

Собака лежала на боку, огромная. Лапа с мою ладонь. Я посмотрел на белобрысого. Нос у него был облезлый, обгорелый на солнце, а лицо совсем молодое. Рука так и лежала на собачьей шее.

— Пошли, — шепнул Семён.

Дальше было проще. Цепь лежала по склонам оврага, сверху, за деревьями, лицом вниз, к тропе. Все смотрели в овраг. Никто не смотрел назад.

Мы привели к ним Мельникова с пулемётом и положили его на гребень, в торец цепи, так, чтобы вдоль. Мохова с двумя гранатами слева, Сашку справа. Остальных я отвёл в лес, к Нине, с Кравчуком и Львом.

Я посмотрел на часы. Без двадцати три. Туман поднимался от речки и стекал в овраг.

— Давай, Гриша.

Мельников ударил вдоль склона.

Цепь лежала, как под линейку. Он прошёл её от края до края одной длинной очередью и сразу второй, обратно. Кто-то закричал.