Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

вечеру: рыжий ефрейтор из Вестфалии с забинтованной рукой. Секрет у мельницы вырезали при нём, он уцелел, потому что за минуту до того отошёл по нужде.

— Как они пришли? — Рёдер прищурился.

— Не видел, господин обер-лейтенант. Не слышал. — Ефрейтор покраснел. — Пришёл, а они лежат. Оба.

— Откуда пришли? Следы?

— Оврагом. Там по дну тропа набита. Они там каждую ночь ходят, как к себе домой.

— Во сколько? — Рёдер уже начинал терять терпение.

— Под утро. Часа в три. Когда туман от речки.

— Один у мельницы остаётся? Прикрывает?

Ефрейтор подумал.

— Остаётся, да. Утром мы находили окурки за камнями. Русская махорка в газете.

Рёдер кивнул. Значит, туман от речки, три часа, и один всегда остаётся у мельницы за камнями. Лесник придёт сюда впервые и сделает так же, как и другие разведчики. Или наоборот.

На мельницу Рёдер пришёл днём с Хубером и собакой.

Мельница стояла на краю леса над речкой. От неё остался закопчённый каменный низ и обгорелые балки. Плотина была разбита, вода шла через пролом широко и мелко по камням. Это и был брод. На той стороне начиналось некошеное жёлтое поле, а за ним вдалеке были видны русские брустверы.

Рёдер лёг на опушку и долго смотрел. Потом встал и прошёл весь путь, как пошёл бы тот, кто ведёт двадцать человек с носилками.

Из леса к броду можно было выйти тремя путями. Просекой: широко, удобно, на виду. Ручьём через ольшаник: мокро, тихо и долго. И оврагом, который выходил прямо к мельнице: короче всего, и с носилками удобнее.

Лесник к просеке не сунется. Он всегда уходил по воде. Но с носилками через ручей не пройти, ольшаник стоит стеной.

Значит, овраг.

Рёдер сел на край, свесив ноги. Хассо лёг рядом.

Пулемёт он поставил на мельнице в каменном низу за стеной: овраг оттуда простреливался от устья до первого поворота. Второй пулемёт на другом берегу в кустах над бродом, чтобы бил вдоль камней. Шестерых в цепь по склону над оврагом за деревьями. Хубера с Хассо сзади в лес у входа в овраг: когда группа втянется, отрезать отход.

Себе он выбрал место на том берегу ниже по речке, на бугре в ивняке. Отсюда был виден весь брод, устье оврага и мельница. Триста двадцать метров, он промерил шагами.

— Почему так далеко? — не понял Хубер.

— Потому что он будет стрелять. — Рёдер устроил винтовку на сошках из рогулин. — Первым делом станет искать стрелка. Он знает, что я здесь. Не знает, где точно. Пусть ищет на мельнице.

— Откуда он знает?

— После гати он не может не знать. — Рёдер потрогал скулу, где под глазом остался тонкий белый след. — Мы с ним уже здоровались.

6

Ночь прошла тихо. Утро тоже. И следующая ночь.

Под утро второй ночи Хубер по-пластунски приполз к нему из леса через брод мокрый по пояс. Лёг рядом в ивняке и долго отдувался.

— Вы его взять хотите? Или убить?

Рёдер подумал.

— Посмотреть.

— Посмотреть? — Хубер повернул к нему обгоревший нос. — Мы три недели за ним ходим, чтобы посмотреть?

— А ты за лосем зачем ходил?

— Чтобы съесть.

— Ну вот. А я посмотреть.

Хубер полежал, подумал.

— После войны вы обратно в Роминтен?

— Если пустят. — Рёдер не хотел сейчас об этом гооврить.

— Возьмёте меня в обход? Браконьеров ловить.

— Тебя? Ты сам браконьер.

— Кто ловил, тот знает, кого брать, — напомнил Хубер. — Я вам это ещё на гауптвахте говорил.

Хубер не дождался ответа, полежал ещё и уполз обратно к собаке.

Рёдер лежал на бугре в ивняке в окопчике, который выкопал себе сам и накрыл сверху дёрном. Днём спал по два часа, ночью не спал. Ел холодное. Курить не курил: Лесник снимал часовых по огоньку.

На второй день к вечеру он достал из планшета листок и карандаш. Светло было ещё часа два. Через поле с русской стороны потянуло дымом. Где-то там варили суп.

'Дорогая Ильзе.

Ты спрашиваешь в каждом письме, когда отпуск. Я обещал тебе к гону. Олени в Роминтене начнут реветь недели через три. Ты помнишь, как мы с тобой в тридцать восьмом сидели на вышке над Красным лугом и считали голоса? Ты насчитала одиннадцать, я девять, и мы поспорили на шоколад. Ты выиграла. Я тогда тебе не сказал, но двоих ты посчитала дважды.

Отпуска к гону не будет. Прости.

У меня здесь работа, которую надо кончить. Я третью неделю хожу за одним человеком. Он из тех, кого у нас дома назвали бы прирождённым лесничим: ходит по чужому лесу, как по своему, бьёт без злобы, своих не бросает, и над теми, кто трусит, смеяться не даёт. Я его ни разу не видел. Иногда мне кажется, что, если бы не война, я бы взял его к себе в обход и через год оставил бы на него участок.

Ты скажешь, что я опять пишу тебе про работу, а не про тебя. Ты права. Про тебя я думаю'

За рекой в ольшанике заорала сойка.

Рёдер замер. Сойка орёт, когда в лесу кто-то чужой: зверь, человек, лиса. Она кричала долго, перелетая с дерева на дерево вдоль ручья к оврагу.

Рёдер сложил листок вдвое, потом ещё раз и сунул в нагрудный карман. Пододвинул винтовку. Посмотрел в прицел на поле, на брод, на мельницу, на чёрное устье оврага.

Ничего.

Сойка покричала ещё и смолкла.

Рёдер пододвинул флягу, проверил затвор и снова лёг к прицелу.

Глава 24

1

Сойка заорала у меня прямо над головой.

Мы ползли ольшаником вдоль ручья — я, Семён и Пашка — третий час, а она сидела на ольхе и смотрела, как мы ползём. Потом заорала. Перелетела на соседнюю ольху и заорала снова. И так до самой речки, с дерева на дерево.

— Вот зараза, — прошипел я. — Семён, у вас в Сибири их едят?

— Едят. Невкусная.

— Придется через силу.

Семён хмыкнул. Сойка проорала ещё раз и отстала.

Ольшаник кончился у речки. Речка была неширокая, тёмная, берега топкие, в осоке. Левее, метрах в трёхстах, над водой стояла мельница. Каменный низ, обгорелые балки сверху, разбитая плотина, и через пролом вода шла широко и мелко, по камням. На той стороне начиналось