Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

в кусте с рогулькой, низко, у самой земли, что-то блеснуло. Коротко, на полвздоха. Как будто кто-то повернул в траве осколок стекла.

Цейсовский прицел. Солнце в нём.

Я выдохнул. Пауза. Поправку брать было не на что: ветра не было, триста тридцать, прицел на триста. Чуть выше блеска.

Своего выстрела я не услышал. Его выстрел пришёл с того берега сразу за моим, как эхо. Меня ударило в левое плечо, как ломом, отбросило от камня на бок. Винтовка выпала.

— Командир!

— Нормально. — Я лежал на спине, плечо горело, пальцы на левой руке не слушались. — Паш. Смотри. Куст.

Пашка смотрел без перископа, просто так, через треснутые очки, вытянув шею над камнем.

— Ничего, — проговорил он. — Не шевелится. Блестело и не блестит.

Мы лежали ещё полчаса. Нина потом ругалась, что полчаса я лежал с дыркой в плече, и правильно ругалась. С бугра больше никто не стрелял.

6

Через брод мы с Семёном пошли в сумерках, когда поле с нашей стороны стало не видно.

Плечо Нина замотала прямо на мне, поверх гимнастёрки, сидя на носилках. Сашка держал ей раскрытый журнал на тех листках, где Ковальский писал про раны.

— Ad vulnus, — читала Нина вслух, бинтуя. — Если навылет, обе дырки. Обе, пан командир. Это он лично вам написал, я думаю.

— Не стоит переоценивать мою значимость, — поскромничал я.

Пуля прошла насквозь, под ключицей, кость, как она сказала, вроде цела. Левая рука висела на ремне.

Шли по осоке, по пояс в воде, вдоль берега, к бугру. На бугре было тихо.

Он лежал в кусте с двумя стволами, как я и думал. На боку, в неглубоком окопчике, обложенном дёрном. Винтовка лежала перед ним на рогульках. Прицел был цел. Пуля вошла ему под горло, чуть ниже, чем я брал.

Высокий. Лицо узкое, обветренное, лет тридцать пять. Под левым глазом тонкий белый шрам, свежий. От щепы, наверное.

— Семёнова, — заметил Семён и хмыкнул. — У сосны.

Я присел над ним. Расстегнул нагрудный карман. Солдатская книжка. Фотография: женщина в шляпке на какой-то деревянной вышке, в лесу, смеётся. Листок, сложенный вчетверо, исписанный карандашом. Блокнот.

Открыл блокнот. Почерк мелкий, по-немецки, столбиками. Немецкий я знал так себе, как знал. Но одну страницу понял сразу. Наверху, крупно, было подчёркнуто: «Der Förster».

Ниже столбиком: «Рядовой. 21. Рязань». Это я разобрал по цифрам и по слову «Rjasan». Дальше читать не стал.

— Что там? — Семён заглянул.

— Лесник. — Я закрыл блокнот. — Это он меня так назвал.

Семён подумал.

— Годится. — Семён хмыкнул.

В полевой сумке, в планшете, под картами, лежал носовой платок, а в платке нож. Самодельный, рукоять из рога, обмотанная у торца проволокой, лезвие сточено в узкий серп.

Я узнал его сразу. Яшкин. Тот, что он потерял у склада и полдня ругался.

Взял нож, завернул обратно в платок и сунул себе за голенище.

Винтовку Семён поднял с рогулек, повертел, приложился, не вставая, и посмотрел в прицел на мельницу, на мой камень. Долго смотрел.

— Хорошая, — оценил он. — На зверя делана. Не на войну.

Он закинул её себе за спину, длинную, с ремнём из хорошей кожи. Свою трёхлинейку повесил на другое плечо.

В лесу, у Нины, Лев взял у меня блокнот, книжку, фотографию и листок. Долго разглядывал при остатках света.

— Рёдер, — прочитал он в книжке. — Клаус. Обер-лейтенант. Тридцать четыре года. Лист с письмом он прочитал до конца, шевеля губами, медленно, и я видел, что немецкий он понимает лучше меня.

— Жене, — сообщил он. — Про оленей. Про какой-то луг. И про тебя.

— Про меня?

Лев помолчал.

— Не дописал. — Он сложил письмо, вложил в журнал между страниц и застегнул гимнастёрку. — На полуслове.

— Ночью идём, — решил я. — Бродом.

Кравчук пересчитал людей. Пересчитал ещё раз, в темноте, на ощупь, трогая каждого за плечо.

— Шестнадцать, — сообщил он. — Мохова я в ведомость сам впишу. Он мне ров копал.

Глава 25

1

Мохова похоронили на краю леса над оврагом вместе с теми тремя. Яму копал Мельников. Работал один сапёрной лопаткой и никого к яме не подпустил. Когда закончил, сел на край и долго сидел, свесив ноги, с лопаткой на коленях.

Я сел рядом.

— Он из Орши, — заговорил Мельников, не поворачивая головы. За два месяца я не слышал от него столько слов подряд. — Я в Орше на танкодроме был на сборах. Он говорил, у них там за вокзалом пивная. Зелёная будка. Говорил, после войны сводит.

— Сходишь сам.

— Я ж не знаю, где. — Мельников постучал лопаткой о сапог, сбивая глину. — За вокзалом. Их там, может, десять, зелёных будок.

Он встал, отряхнул колени и пошёл к пулемёту.

Кравчук отпустил последнего коня, гнедого со звёздочкой, который лазил к нему в карман за сухарями. Снял вьюки, разобрал по людям, похлопал коня по шее.

— Иди. — Кравчук посмотрел на него и отвернулся. — Иди, говорю. Через поле тебя не протащишь.

Конь постоял, посмотрел, как Кравчук уходит, и пошёл за ним. Кравчук остановился.

— Яшка бы его заговорил, — вздохнул он.

Конь шёл за ним до самой мельницы. Потом Семён взял его за уздечку, отвёл в лес и привязал там длинной верёвкой к ольхе, чтобы мог пастись.

— Утром отвяжется, — объяснил он. — Или немцы найдут. Им тоже кони нужны.

Плечо у меня горело. Нина ещё раз его туго перевязала и примотала левую руку к груди. Стрелять я мог правой с колена. Бегать мог, а вот ползать сложнее.

— Пан Ковальский бы тебя в лазарет списал, — проворчала Нина, затягивая узел.

— Пан Ковальский в Будках.

План был простой, сложного в нашем положении не бывает. Бродом через речку. Через поле ползком, сколько можно, километр. Носилки с Ниной несут Мельников и Сашка. Впереди мы с Семёном. Пашка рядом со мной считает. В конце Кравчук и Лев. Немецкие пулемёты, если заработают, будут бить с флангов: на мельнице больше некому, а от леса справа и слева можно было ждать чего угодно. Наши, если подлючатся, будут бить в лоб.

— А как они узнают, что мы свои? — спросил Сашка.

— Крикнем.

— А если не услышат? — заволновался Сашка.

—