Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

Кто-то вскочил, повернулся, вскинул винтовку, увидел нас и не успел. Мохов бросил гранату, потом вторую. Сашка быстро стрелял с колена, передёргивая затвор.

Пулемёт на мельнице ожил, но бил он в овраг, вниз, туда, где нас не было. Потом пулемётчик понял и стал поворачивать ствол вверх, на склон. Камни мельницы мешали. Пули шли поверху, по ветвям, сыпались листья.

Мохов поднялся на колено бросить третью гранату, в мельницу.

Ему попало в грудь — с того берега, откуда-то справа, из тумана. Одиночный, хлёсткий. Мохов сел, потом лёг на бок, граната выкатилась у него из руки с невыдернутой чекой.

Я схватил её, выдернул чеку и бросил. Граната упала у мельничной стены, с той стороны. Рвануло. Пулемёт на мельнице замолчал.

С того берега, над бродом, застучал второй. Мельников перевёл ствол туда и стал бить по вспышкам.

4

К рассвету туман сошёл, и стало видно всё.

Овраг, мельницу, брод. На склоне лежала цепь, шесть человек, кто как упал. Трое наших лежали тут же, на гребне. Мохов лежал на боку, лицом к речке. Пулемёт над бродом молчал: Мельников его достал, когда уже светало.

И тот берег. Ивняк. Бугор в ивняке, ниже по речке, правее брода. Поле. Далеко, за полем, наши брустверы.

Где-то там, на том берегу, лежал он.

Он стрелял один раз, когда убил Мохова. С тех пор молчал.

Я лежал за мельничной стеной, в камнях. Пашка лежал рядом, в двух шагах, с перископом. Остальные отошли в лес. Семён лежал выше, на склоне, за выворотнем, тоже смотрел.

— Ищи, — шепнул я.

— Ищу.

Солнце вставало за тем берегом, прямо за ивняком, нам в глаза. Ивняк от этого был чёрный, плоский, без глубины. Я смотрел в прицел и видел только тени.

Он сидел там, спиной к солнцу. Мне в лицо.

— Солнце, — проговорил Пашка, не отрываясь от перископа. — Нам всё в глаза. Ему ничего.

— Знаю.

— Подождать надо. — Пашка подумал. — После обеда солнце уйдёт на юг, а к вечеру за нас. Ему в глаза. Часов в пять.

— Знаю, Паш.

— И он это знает.

— Он это знает.

Ждали.

В восемь из леса приполз Лев. С флягой, по-пластунски, через весь склон, и лёг рядом со мной за стеной.

— Пей.

Я выпил. Вода была тёплая, с привкусом железа.

— Мельников Мохова оттащил, — сообщил Лев. — В лес. Сам. Никому не дал.

— Хорошо.

— Ты сколько тут ещё?

— До вечера.

Лев посмотрел через щель в камнях на тот берег, на ивняк. Ничего не увидел и не стал спрашивать, что там.

— Ползи назад, Лёва. Тихо, по той же ложбинке.

Он пополз. Флягу оставил мне.

Каску на палке я выставил в девять. Подержал из-за камня, повёл, будто кто-то выглядывает. Тишина. Убрал. Он не стрелял.

— Не дурак, — заметил Пашка.

— Не дурак.

В десять с той стороны поля, у наших, проснулся миномёт. Положил две мины в речку, третью у мельницы, далеко от нас. Видно, кто-то у наших решил, что ночью тут шумели немцы, и надо их подбодрить. Потом успокоился.

В одиннадцать Пашка чуть сдвинул перископ, повёл им влево по ивняку.

Перископ разлетелся у него в руках.

Пуля прошла через трубу, через верхнее стекло, и вышла вбок. Пашка отдёрнул руки. Два пальца на левой у него были в крови: стеклом посекло.

— Щелчок. — Пашка смотрел на свои пальцы. — Потом бах. Между ними полсекунды. Чуть меньше.

— Сколько?

— Триста тридцать. — Пашка обмотал пальцы платком, зубами затянул узел. — Плюс-минус двадцать. Звук справа. От бугра.

— Блестнуло у него?

— Нет. Солнце за ним, он в тени сидит. Он нас по перископу нашёл. Блестнул-то перископ.

Я лежал и смотрел на бугор. Триста тридцать. Ивняк на бугре был густой, и там, где Пашка показал, ничего не шевелилось.

— Он сдвинется, — решил я. — Он выстрелил, теперь он знает, что мы знаем. Он уйдёт с этого места.

— Куда?

Я смотрел на бугор. Если бы я был он. Вверх по бугру нельзя, там зеленка редкая, видно с поля. Вниз, к воде, ивняк гуще, и оттуда тоже видна мельница. Шагов тридцать вниз.

— Вниз. К воде. Вон где куст пошире, два ствола рогулькой.

— Почему туда?

— Я бы туда пошёл.

Пашка смотрел на меня одним глазом, через треснутое стекло.

— А он?

— А он думает, как я. Мы три недели друг за другом ходим, Паш.

Я навёл на куст с рогулькой. Прицел у меня был свой, Ковтунов, ПЕ, и я его прикрыл сверху пилоткой, свернув козырьком, чтобы не блестело. Положил винтовку на камень и стал ждать.

5

Ждать я, оказывается, умел. Раньше, в той жизни, в которой я лежал на протезах по вечерам, ждать было главное, что я умел. Тут я про это забыл. А теперь вспомнил.

Пашка лежал рядом и молчал. Время от времени он шевелил губами. Считал.

— Чего считаешь?

— Солнце. Оно сейчас над той сосной. Через сорок минут будет над нами. Через два часа за мельницей. — Пашка помолчал. — Пальцы ещё считаю. Шевелятся. Значит, сухожилия целые.

— Молодец. После войны куда пойдёшь?

— На радио. — Пашка ответил сразу, будто давно решил. — В Ленинграде, на Петроградской, есть радиоцентр. Я туда до войны ходил в кружок. Там передатчики. Такие, что Америку слышно.

— Америку?

— Если ночью и антенна правильная. — Пашка подумал. — Я им тогда скажу, сколько мы тут шли. В шагах.

— Им-то зачем?

— Пусть знают.

Мухи. Жара. Камень под животом нагрелся так, что лежать было как на печке. Пот заливал глаза, я вытирал его рукавом, медленно, по сантиметру. В ивняке на бугре шевелились листья, когда шёл ветер, и замирали, когда ветер стихал. Я смотрел на куст с рогулькой. Ничего.

В два часа Семён наверху на склоне выставил из-за выворотня немецкую каску на ветке, далеко от меня, метрах в тридцати. Повёл её. Ничего.

В три с лишним солнце ушло на запад, и ивняк на том берегу стал объёмный, зелёный, с тенями. Я видел каждый лист.

— Ему теперь в глаза, — шепнул Пашка.

— Ему в глаза.

— Он уйдёт? Отползёт, пока не поздно?

— Не уйдёт.

— Почему?

— Потому что я бы не ушёл.

Без двадцати пять