Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

Обслужили мгновенно. Она подсела, твердокаменная, и говорит:

– Ты меня прости, мальчик, и забудь.

– Нет, – сказал он, – не забуду. Я акселерат.

Тогда Зотов увел Серегу, который бессмысленно смеялся, был красный и охрипший, и руки у него были мокрые и сильные, а в глазах застыл яростный настырный блеск фокстерьера.

Какие тут сказочки про пересохшую реку и пыльных воробьев?

Одним щелчком буфетчица сшибла его на землю и вывернула наружу обратную сторону души, о которой он сам и не знал, пока не встретился с железным спутником Болоньи – никелированным кофейным аппаратом.

Дома Зотов дал ему молока из пакета.

– Дед, как ты относишься к сексу? – спросил Серега, вытирая подбородок.

– Раньше говорили – блуд.

– Как ты относишься к блуду?

– Не знаю. Я старый. Раньше я думал, что весь кобеляж от грязи и нищеты, а будет другая жизнь, и вы будете другие. Теперь жизнь другая, а вы – те же.

– Значит, ты против?

– Мужчину всегда тянет к женщине, и наоборот. Кто будет регулировать их отношения, если не они сами?

– Дед, а как быть, если ему нравится и эта, и эта, а ей – и этот, и этот? Как они должны поступать?

– Сынок, но ведь это боль… Это всегда чья-нибудь боль… Сынок, это вначале приманка, а потом – боль.

– А если все равно тянет?

– Ты помнишь, что ответил Анкаголик, когда тебе не велели с ним дружить, а ты спросил, может ли он бросить пить? Что он тебе сказал?

– «Вот только лицо умою…»

– Ты забыл. Он сказал – «харю». Он умыл харю и стал «лицо» – Дима.

Сергей посмотрел на Зотова со злобой, в нем неожиданной:

– А если когда-нибудь это не будет болью?.. Дед, эта боль, наверно, для тех, кто уже успел полюбить. А кто не успел?

– Верно, Сережа, – говорит Зотов. – Когда ты родился, тебя еще не успели полюбить. – Из-под него будто табурет выбили. – Уеду я от вас, – сказал Зотов. – Чересчур вас много, Зотовых, а я один. Отдохнуть пора… Сережа, самую лучшую молитву, которую я узнал, я прочел у Фолкнера. Ее придумал покалеченный человек, бывший морской пехотинец: «Господи, прости нас, сукиных детей». Сережа, все остальное человек должен сделать сам.

Боже мой, что вы наделали! Поздравляю вас с восьмидесятилетием.

Зотов смотрит теперь по телевизору только детскую передачу. Остальное не может, не может! Спокойной ночи, малыши! Хоть бы вы не вырастали.

54

…Клавдия умерла. Отмучила и отмучилась.

…Очень важно различать, что люди думают и что люди делают.

Казалось бы, очевидно, что это связано, а никакой очевидности тут нет. И не потому что человек плох и у него мысль и дело не совпадают, а потому что жизнь к мысли и делу не сводится.

Мы настолько привыкли, что мы либо думаем, либо делаем, что как-то забыли, что мы еще и созерцаем. Настолько забыли, что кажется, будто созерцание и безделие – это одно и то же. А это не так. Просто ему нужно найти место в жизни.

Созерцание – это не отказ от дела и мысли и тем более не от жизни. Жизнь и во время созерцания не останавливается. Остановленная жизнь – это смерть. Человек не машина. И выходит, что во время созерцания продолжается жизнь, но только не похожая на мысль или дело.

Наступает момент у человека, когда он отдыхает от мысли и от дела, но не от жизни, и тогда его мозг занимается самодеятельностью. Именно в эти моменты закладывается основа для будущих мыслей и дел, хотя человек об этом и не догадывается. Но именно между этими моментами, в паузе перехода, к нему приходит то, что мы так и называем – вдохновение. И именно тогда он находит неожиданное решение проблем, которые никаким другим способом не решить.

Как бы короток ни был момент созерцания, именно в этот момент и наступает открытие, как быть.

Он перестал упрямиться, стараясь силком прорваться к решению проблем. Чаще они потому и не решаются, что человек столкнулся с чем-то новым и нужен новый подход, а он тычется со старым. А когда он перестал упрямиться и не старается силком прорваться к решению, то он слышит сигналы этого нового и догадывается, что оно совсем новое, а для нового замка старый ключ не подойдет. И это происходит не у какого-нибудь там необыкновенного гения, это происходит ежедневно у каждого обыкновенного работающего человека, когда он делает передышку.

Считается, и ему так кажется, что он просто восстановил потраченные силы, вроде как в машину залил новый бензин. Но это ошибка. Потому что после заливки машина осталась прежняя, а человек после отдыха уже другой.

И потому даже в момент обычного отдыха тела к человеку приходит маленькое незаметное вдохновение, и он догадывается, как быть ловчее. То есть он от передышки к передышке растет, становится мастером. А машина не растет, и остается прежней, и только изнашивается. Человек устает не потому, что в нем пища кончилась – устают и сытые, – а потому, что он уже другой, а пытается делать прежнее. Человек устает потому, что в деле своем остановился, и дело уже мешает его развитию, и, значит, надо и в деле что-то менять.

Потому что живое или развивается, или гибнет, и что полезно листве – вредно яблоку, у яблока свои проблемы. И в момент передышки организм человека соображает, как то же самое дело делать ловчее, и это даже в самом простом, однообразном деле и обыкновенном отдыхе.

А в случаях сложных, когда человеку нужно решать – нужно ли вообще колоть дрова, если лес почти вырублен, и что делать взамен, чтобы было чем обогреться, – ему уже нужна не простая передышка в прежней работе, а отдых от прежних мыслей о ней, от прежних мнений.

И тут ему нужно созерцание. И тогда он слышит те сигналы внешней природы и своей собственной, которых он не слышал в своем упрямстве, и в мыслях у него наступает скачок, потому что мозг его осознал эти сигналы, этот скачок, и называем мы этот скачок – вдохновение, – это природа вдохнула в его мозг свое новое, непримелькавшееся отражение, а мозг сообразил его не спугнуть. И это приводит к небывалому выходу или изобретениям.

И это есть диалектика живого, потому что живое хочет жить, а машине все равно.

Развитие сообразительности идет именно так. Но человек так увлекается найденным способом жить, что не замечает, как он сам изменился, и страдает от того, что его обрадовало когда-то. И для него становится злом именно то, что было добром.

И как же ему быть?..

Вот к чему пришел Зотов, проработавший всю свою жизнь и не уклонявшийся ни от какого труда – ни от мирного,