Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

пренебрежительно сказал соседний горький председатель, у которого дела шли еще хуже. – Видать, и ты с прогнозом не сладил… Одна надежда на тебя была: может, ты что подскажешь хорошее.

– Пить охота, – твердо сказала Минога.

Они с Витькой стояли среди окружающих и смотрели на разговор.

Громобоев спросил Марию: хорош ли у них председатель? Мария кивнула.

– А ты поплачь! – яростно ответил Яшка Колдун горькому соседу. – Может, дождь пойдет!

– Да пошел ты… – сказал горький председатель и, чтобы не уточнять куда, сам пошел к своим лимузинам, которые разворачивались в мареве на дрожащем от зноя шоссе.

Яшка протянул ему вслед два пальца и крикнул уничижительно:

– У-тю-тю! Поплачь! У-тю-тю!

И все увидели, как из его пальцев вылетели тонкие кривляющиеся молнии и ушли в землю у самых ног уходящего.

Тот обернулся к перепуганному Яшке Колдуну, раскрыл рот, чтобы ответить. Но его заглушил небесный грохот. Над полем росла и вздымалась черная туча, в которой вихрились и вихлялись сражающиеся молнии.

– Стадо! Стадо с поля! – крикнул Громобоев.

И хлынул ливень.

А вечером того же дня под хлест дождя – в бочках, ведрах и корытах, под треск помех в телевизионных антеннах женщина, стоявшая у карты на экранах всех телевизоров, объяснила, что именно циклоны делают с антициклонами, и наоборот. И еще она сказала растерянно, что, несмотря на общую у нас сверхсухую погоду, язык ветра, дождя и молний протянулся с Атлантики, и показала на карте – куда. И все увидели, что он протянулся аккурат в ихние места, а больше никуда не протянулся.

– А при чем тут Громобоев? – вступился Зотов за Витьку.

– Он опять при этом присутствовал, – спокойно ответила Мария.

– Машенька… – сказал Зотов. – Я устал от твоих фантазий.

– А я – от твоих, – сказала Мария. – Неужели и сейчас не веришь?

– В антициклоны?

– Но это же очевидно! – сказала она с возмущением. – Только слепец не видит, что когда появляется твой сын…

Вернулись из вояжа Генка с Верочкой и тощей Люськой, одетой в дико модное что-то. Им было неплохо там, в шхерах, но Верочка посчитала, что программа жизненного возвышения для их семьи закончена и надо начинать развиваться в нормальную сторону – зимой учить детей в школе открытого типа, а летом ездить в деревню, если есть куда. Генка, недолго думая, согласился с ней, потому что она была тихая.

И тогда Зотов отвез Люську и Серегу к Марии, потому что она давно звала.

Приехали на природу, и Мария стала отпаивать двух тощих зотовских потомков молоком священной коровы.

– Я придумал, это священная корова, – сказал Серега. – И у нее должно быть особенное имя.

– Матильдия… – быстро сказала Люська.

– Почему? – удивилась Мария.

– Не знаю… – мечтательно сказала Люська. – Матильдия…

У них с Марией и коровой быстро образовался свой язык.

В юности эта корова была буйно-жизнерадостная и огненно-удовлетворенная в зрелости и поила Серегу и Люську горделивым молоком.

Они украшали ее венками из полевых трав, и она их жевала.

Потом смотрела на детей и дышала на них, и у нее изо рта свисала травина.

Как будто Зотов смотрел кинофильм из своей жизни, в которую его не пригласили.

Серега и Люська кувыркались в траве, а Мария тихо смеялась их чистоте. И молочные близнецы, которых не успели полюбить после рождения и разверзли по разным жизням, снова кувыркались в одной траве у гигантского коровьего вымени.

51

…Фантазия… Искусство… Священная корова…

«Над вымыслом слезами обольюсь», – сказал Пушкин. А почему? Значит, с нами на самом деле что-то происходит? Какое-то материальное движение? А в нематериальное движение Зотов не верил.

«Почему древний бык на стене пещеры нравится мне до сих пор? И почему все стареет, кроме искусства?» – думал Зотов.

Как это может быть, он не понимал. Но когда он прикасался к этой тайне, его охватывала оторопь… Видно, тут мы подошли к чему-то неведомому в самом человеке… Не поняв, что есть искусство, не понять, что есть Добро, а что Зло. А Зотов вспомнил завет деда – найти.

Потому что либо надо признать искусство за устойчивое помешательство всего человечества, либо к понятию «нужда» придется искать иной подход.

И Зотов разыскал Панфилова. Где? Конечно, у «нерукотворного» памятника. Александр Сергеевич смотрел на них хотя и не свысока, но с высоты, и потому Панфилов чувствовал особую ответственность, когда докладывал Зотову Петру-первому Алексеевичу свои соображения насчет художества.

– Итак, внимай, старче, – сказал Панфилов, – ибо похоже, что ты знаешь в жизни все, а в моем деле – сосунок. Поэтому я не буду тебе сообщать, что’ об искусстве говорят другие. Тебе это ни к чему, а они сами знают. Скажу только, к чему добрался мимо них.

Я тебе расскажу некоторые новинки, которые ты не мог нигде прочесть, потому что они никем не написаны. Ну, слушай.

Сила искусства не в том, что оно высказывает идеи, а в том, что оно их порождает. Сила же науки как раз в том, чтоб высказывать плодотворные идеи. Наука их рекомендует, а искусство пробуждает. Поэтому наука и искусство развиваются разными путями.

Искусство – это способ преподнесения и самих идей, и всего, из чего сложено произведение… Запомни. Способ преподнесения!

И потому в искусстве на одном и том же материале возникает и великое, и ничтожное, и никчемное.

Конечно, каждая эпоха отпечатывается на авторе – не важно, спорит ли он с ней или согласен. Но так как сила его как художника не только в открытии свежего материала, но и в умении даже в старом материале открыть новый способ его развертывания, то есть догадаться о силе его будущего воздействия, то новизна в искусстве – обязательна…

Ночь была городская, звонкая, реальная. Над силуэтами домов небо стояло еще светлое. И там, где раньше были кафе, аптека и шашлычная, в сквере светились здоровенные загадочные часы, стрелка моталась взад-вперед, и Зотов никак не мог понять, в каком времени он живет теперь. Ночь была фантастическая.

– Но ты скажешь, что и в науке так, да и не только в науке. Но в этом внешнем сходстве вся путаница. Наука начинается с изучения природы, а кончается технологией, то есть как с меньшей затратой калорий достичь большего результата.

А у искусства задача прямо противоположная. Искусство для того, чтобы калории растрачивать. Их изобилие так же вредно отдельному человеку и обществу, как и их недостаток. Растратить! Запомни. И это его первое главное отличие.

Растратить – это нормальная задача любого живого организма. Если накормленный скакун не растратит полученные калории, у него отекают ноги. Если не выдохнуть – то не вздохнешь.

«Видно, это и есть тот самый катарсис, – подумал Зотов. – Значит, впрямую – очищение. Похоже, он знает…» Но многое у Зотова вызывало торопливые возражения. А как