Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

только это возражение высказывалось, Панфилов его снимал. И Зотов решил: главное – не торопиться. Выслушать. До конца.

– У новизны в искусстве есть еще вторая задача, – сказал Панфилов, – отличающая ее от новизны в науке. Пользование искусством дело добровольное. И если люди говорят – слышали, старо, сыты по горло, то это навсегда и ему подавай новое. Еда может быть и старая, а искусство – только новое. Потому что оно дает душевное развитие, которое порождает у потребителя новые идеи.

Вот какую ничем не заменимую роль играет в искусстве новизна. И вот чем ее роль отличается от таковой же в науке.

В науке новизна для добывания калорий, в искусстве – для их растраты. В науке – для сохранения организма, в искусстве – для его развития.

Живому существу, человеку, нужно и то и другое, так как эти две вещи связаны – организм без развития не живет, так как он не машина, то есть развитие не может быть остановлено. Но если организм не сохранен – развиваться нечему.

Однако это еще не все. Есть еще третье отличие новизны в науке от новизны в искусстве. Это отличие не только в добыче энергии и ее растрате, не только в сохранении организма и его развитии.

Если бы различия в новизне ограничивались только этими двумя, то искусство превратилось бы в некий аварийный клапан, спасающий от перегрева, или в плохие рекомендации развития. Первое гораздо лучше делает медицина или спорт, второе – та же наука. Если бы все сводилось к этим двум отличиям, то искусство стало бы суррогатом и самоликвидировалось.

Этого не происходит потому, что есть и третье отличие.

Наука в конечном счете возникла от нужды. Хочешь не хочешь, нравится не нравится, пришлось ею заниматься, чтобы выжить. Конечно, плоды ее и процессы доставляют разнообразные удовольствия, в том числе и духовные. Но если их и не будет, наука все равно должна существовать, иначе – нужда, голод, потом распад. Поэтому новизна в науке служит для повышения энерговооруженности человека и общества. Для искусства удовольствие – это главное, из-за чего и для чего оно существует и производится.

Удовольствие – это тоже нужда, но коренным образом не похожая на предыдущую.

Пользование наукой в конечном счете вынужденное, а искусством – добровольное. Простой пример. Никто не может заставить человека получать удовольствие от вида чужих несчастий. Но если показ чужих несчастий почему-либо важен, то надо найти способ, чтобы человек захотел на них поглядеть. Вид страдания старика-отца непереносим для любого нормального человека. А на «Короля Лира» бегают смотреть уже пятьсот лет. А насильно, как известно, мил не будешь.

Значит, в искусстве поиск новизны – это еще и поиск удовольствия.

В науке еще кое-как можно сказать: повторение – мать учения; в искусстве же повторение – мать скуки, то есть душевной лени, которая и есть мать всех пороков. Устарелая наука приводит к голоду, устаревшее искусство приводит к порокам. Порок – это попытка избавиться от развития самоубийственным путем.

Возникает вопрос: может ли человек вообще обойтись без искусства?

Отдельный человек может, общество в целом – нет.

Потому что само удовольствие от новизны в искусстве – тоже особенное…

И тут мы переходим к образу…

– Ты не очумел? – спросил Панфилов.

– Отвали, – ответил Зотов, – кончай.

А у самого сердце вздрагивало, как при угрозе.

– Конечно, суть искусства не в новизне, – сказал Панфилов. – Суть его во вдохновении. Искусство вдохновением создается и должно его же вызывать.

Но без новизны вдохновение не возникнет ни у автора, ни у потребителя. Поэтому новизна в произведении искусства – это не сервировка блюда, а способ вызывать вдохновение, то есть такое состояние, при котором все, что ни делается, делается к лучшему.

И если критерий искусства есть вдохновение, им вызываемое, то отпадает традиционная болтовня о том, какая нужна новизна, нужна ли она вообще и сколько граммов ее класть в старое блюдо.

Потому что если критерий искусства – вдохновение, им вызванное, то новизна нужна такая, которая его вызывает, а которая не вызывает – не нужна.

В чем же суть этой новизны?

Если рассуждать по аналогии с наукой, любая новизна со временем перестает быть таковой. Однако опыт показывает, что трехтысячелетняя «Илиада» или пятитысячелетняя Нефертити, да что там Нефертити, неизвестно сколько тысячелетние «бизоны» не перестают на нас действовать.

– Вот! – крикнул Зотов. – Бизоны!

– Не ты один, – сказал Гошка. – Многие ученые поражаются. Но все дело в том, что здесь по аналогии с наукой рассуждать как раз и нельзя. Потому что новизна в искусстве, вызывающая вдохновение, – это новизна образа.

Что же такого нового в этом образе, который чаще всего выглядит как зафиксированная жизнь, что же в нем такое новое, что не становится старым? И как такое вообще может быть? И неужели все стареет, кроме образа, если он в произведении оказался? А ведь это так: старые песни, старые сказки, старые лики – ими упиваются и в их прежнем виде, их переписывают, переиначивают вновь и вновь и передают из народа в народ.

Казалось бы, полное противоречие с утверждением, что в каждом произведении должна быть новизна? Но противоречие это, если рассуждать по аналогии с наукой. Если же этого не делать, то никакого противоречия нет.

Новизна образа – это не новизна реального факта, хотя чаще всего образ выглядит как этот факт, новизна образа – это новизна явления типа сна.

А все знают по собственному опыту, что, повторяйся счастливый сон хоть всю жизнь, никто бы не отказался его смотреть. Обратное положение для кошмарного сна – его не хочется смотреть и один раз.

Ведь странная вещь: опасность, пережитая в жизни, часто влечет человека пережить ее вновь.

Но никто еще не выражал желания повторить во сне кошмар. И наоборот – в жизни полное повторение вчерашнего счастливого свидания не выглядит таким же сегодня. Так как в жизни оно требует развития. Счастливое же свидание, пережитое во сне, человек хотел бы пережить каждую ночь и мечтает, чтобы сон не изменился.

В чем же тут дело? Не перебивай меня!

Кошмар, опасность во сне – это образ абсолютной опасности, не оставляющей надежд. А опасность, пережитая в жизни, оставляет надежду выпутаться. Поэтому можно рискнуть другой раз и закалять мужество.

Счастливый сон – это образ абсолютного счастья, без нужды в поправках. Счастливое же событие в жизни зависит от обстоятельств неповторимых, и, чтобы добиться прежнего эффекта, приходится на них влиять, отвлекаться; и радость блекнет.

А потому мало того что сон всегда новинка – он новинка навсегда.

Я не мистик, – сказал Гошка. – Я материалист. Что такое сон, я не знаю. Но из всего, что я знаю на свете, образ больше всего похож на сон. Образ в искусстве – это забегание вперед, приманка к результату или предостережение, то есть