Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

– У меня денег нет, – ответил Серега.

– У меня есть, – сказал Люськин спутник.

Но Люська оглядела его и сказала:

– Вот и иди…

Он ушел. Люська всегда была на стороне Сереги-второго.

– Пошли. У меня есть, – сказала она ему.

И они отправились в кафе вдвоем. Там их углядела Болонья.

«У нас теперь возле дома – кафе-модерн, а в нем буфет, а в буфете красивая буфетчица, прозвище – Болонья. Я ее встречаю, когда иду с собакой вечером, а она с сумками ждет такси.

Квадратная фигура. Средний рост. Плащ болонья лилового цвета. Рукава подкатаны, как для схватки в партере. Платок-косынка. Красивое лицо с коротким носом и выжидательной улыбкой, нацеленной, как выстрел. Ноги на ширине плеч. В руках сумки с тяжелой едой, а в глазах… знание цены всех продуктов, знание всех цен и всему цены. Она решительно, раз на века, отбросила любые мысли о возвышенном – кто же всерьез верит в эту липу? – и живет, только иногда поскуливая от непонятной тоски. Но этой мелочью можно и пренебречь. Красивая буфетчица Болонья».

– Вам по сколько лет? – спросила она.

– Пятнадцать, – соврал Серега.

– Неужель пятнадцать?.. По ней не скажешь. – Она кивнула на Люську.

Он кивнул.

– Почти, – сказал он.

– Я вам своего кофе принесу, – сказала Болонья. – Этот ерундовый.

Ушла.

Люська скисла. Сидит хмурая. Болонья принесла две чашки кофе с ликером и сказала, что фирменный:

– С ликерчиком… от души.

Серега, поколебавшись, попробовал.

– Вкусно? – спросила Болонья.

– Мы не пьем, – сказала Люська.

– Ничего… По рюмочке можно.

Серега выпил. У Люськи чашка стынет.

– Ну, мы пойдем, – сказала Люська. – Спасибо.

Болонья посмотрела на нее пристально и улыбнулась, как выстрелила.

– А ты иди… – сказала она. – Или ревнуешь?

– Сережа, пойдем… Вот, пожалуйста… – Люська достала деньги и положила на край стола.

– Платить должен мужчина, – сказала Болонья и сунула деньги ей в карманчик.

Серега покраснел и набычился. Болонья сверкнула глазами. Люська убежала. Он оглянулся на мотнувшуюся стеклянную дверь, ярость захлестнула его, и он сжал кулаки.

– Побежала, – сказал он с ненавистью.

На него подняла глаза женщина, которая ела мороженое, а теперь уставилась на него незнакомо. Это была Нюра.

– Не злись… Не трать сердца, – сказала Болонья. – Хочешь еще?

– А можно? – спросил он.

Она еще подлила ему в кофе.

– Почему нельзя? Все можно, мальчик. Все можно, только осторожно.

Серега выпил. Болонья разглядывала его.

– Высокий ты мальчик, красивый мужчина будешь, – сказала она и заперла стеклянную дверь на щеколду.

Серега мрачно покосился на дверь и стиснул кулаки.

– Побежала… – сказал он. – Дура…

– Никогда сердца не трать, – сказала Болонья. – Лучше стакан разбей.

– А можно?

– Тебе все можно, – сказала Болонья. – Ты красивый.

Серега запустил стаканом в стену и захохотал. Нюра подошла к двери и толкнула ногой.

– Чего тебе? – спросила Болонья.

– Ну-ка… – сказала Нюра. – Дверь отопри.

И Нюра пришла к Зотову.

Пока шли в кафе, Зотов думал: «Красивая буфетчица Болонья пасется в сфере самообслуживания. Но это не Маркиза – никаких гимназий и скрытых страстей, и не Клавдия – никаких Элен с белыми плечиками. Тут все другое: крепкая, как свая, манкая. Про таких Максим Горький говорил – Батый. «Я знаю жизнь от и до» – вот ее формула. В Солнечногорске у нее дом возле курорта, с мансардой, моряк с флотилии… У нее одно увлечение – победить. Победить проклятую жизнь до самой смерти, а там, глядишь, чего-нибудь придумают – купим и это. Никаких увлечений кроме, никаких мыслей кроме, никакой распущенности против здоровья. Все нормально. И в жадности не увлекаться: само придет, если не тратить попусту. Прочность. Себя не продавать – ни-ни, не те времена, мужик стал не добытчик, наоборот, купить его подешевле – кого телом, кого делом, а кого и так: подмигнуть в черный день его тоски – не дрейфь, мол, отпустит, – он и готов».

Пришли. Народу в зале немного. Ревут усилители. Болонья в буфете на витрине шоколадки раскладывает.

– Ты зачем пацанчика тронула? – говорит Зотов.

Она шоколадки разложила, а одну стоймя поставила.

– Никак боишься меня?

– Тебе сколько лет? – спрашивает Зотов. – Сорока нет, не более тридцати двух, году в сорок пятом родилась?

– Верно.

Он прикинул и говорит:

– Значит, либо ты случайное дитя, мать не убереглась, либо зачала тебя на радостях, что война кончается…

– Вычисляешь… – сказала Болонья. – Ну вычисляй.

– И у меня сноха тоже в торговом секторе работала, – говорит Зотов. – Теперь на старости лет с хахалем спивается. А хахаль вдвое моложе. Богатая – вот жить-то и нечем.

– Глупая. Ума нет.

– Ума тебе не занимать.

– А более и нет ничего.

– А есть, – говорит Зотов.

– Уточни.

– Человеческая жизнь, – говорит. – Как же тебе жить?

Она Зотову налила, потом ответила:

– Нормально, гражданин, нормально, – и глаза так бегло на него подымет и опустит. – Толкутся возле меня весь день, а я присмотрелась. Один зашел – портфель, другой зашел – шляпа, третий – галстук. Бывает, трактор зайдет или станок, а чаще – либо канистра, либо сверло, либо запчасть. А чтоб человек зашел – этого не было. Чего не видела, того не видела – врать не буду. Мать говорила: отец человеком был. Не помню. Значит, последний скончался в сорок пятом. И остались мы с мамой смотреть на пиджаки, на велюровые шляпы. Маме скучно, завела одного. Этого помню, все твердил: дом, очаг, а сам не очаг, а дымоход. Мама его прогнала. Смешно мне на нее стало. Хватит, думаю, пора своим умом жить. Сейчас она письма пишет Расулу Гамзатову, чтоб еще раз написал про белых лебедей. А он не отвечает, стесняется, что мать моя дура. Смешно мне на вас глядеть.

– Ну и к чему ж ты пришла?

– Мне и сидя неплохо. Кому надо – сам зайдет… и твой пацанчик зашел, и ты зашел.

– Зайдет и уйдет, – говорит Зотов. – Потому что ты знаешь кто? Ты – ты буфет.

Она прищурила глаза:

– Расплатился?.. Ну, иди помечтай… Хоть домой, хоть в залу. Тебе где лучше?.. Иди своей дорогой.

– Лучше в залу, – говорит Зотов. – У меня столик заказан. Мне сегодня восемьдесят, дочка.

– Что ж сразу не сказал, старый черт? – тихо спросила она.

Второй раз в этот день его обозвали старым чертом – Нюра и она. Погромче, потише, а все одно – старый черт. Вдруг правда? Но голоса у обеих были, голоса… бархатные, грудные. Неужели природа еще живет?..

Зала… Неживая, машинная… Лиц нет. Только одежда.

Галстук, одиноко пирующий за столиком, а за соседним – столичная длинная юбка с кавалерийскими сапогами и провинциальная юбка, все еще открывающая ноги до самого до «ура!». В проеме дверей два головных убора – мужской блинок и женский, нашлепкой. Три алюминиевых пиджака на эстраде, с прилипшими к ним бормашинами устарелой конструкции без обдува, и рев усилителей, заглушающих визг тормозов однообразных машин за окном, остановившихся послушать музыку про любовь пылесоса