Читать книгу - "Троцкий. Безоружный пророк - Исаак Дойчер"

в логике однопартийной системы, в конце концов оказавшись в полной власти Сталина. В этот период Троцкий неизменно стоит в центре борьбы как главный противник Сталина, единственный альтернативный кандидат на руководство большевиками, «преждевременный» проповедник индустриализации и плановой экономики, критик теории «социализма в отдельно взятой стране» и защитник «пролетарской демократии».

Большая часть документов, на которых основывается мой рассказ, доселе оставалась в неизвестности. Я широко пользовался, во-первых, архивом Троцкого, который дает превосходное представление о деятельности Политбюро и ЦК и работе всех фракций большевистской партии; во-вторых, обширной и весьма поучительной перепиской Троцкого, Радека, Раковского, Преображенского, Сосновского и многих других выдающихся большевиков; в-третьих, стенограммами партийных съездов и конференций, подшивками современных русских и зарубежных газет и журналов; в-четвертых, опубликованными и неопубликованными свидетельствами очевидцев. Свои плоды принесли личные встречи с вдовой Троцкого Натальей Седовой, Гейнрихом Брандлером, Альфредом Росмером, Максом Истменом и другими уцелевшими участниками борьбы, оказавшими любезность и ответившими на мои вопросы, а порой согласившимися подвергнуться продолжительным и неоднократным расспросам. В попытке воссоздать окружение и атмосферу того времени известную пользу принес мой собственный опыт. С середины 1920-х годов я был активным членом Польской коммунистической партии, которая стояла к большевизму ближе, чем какая-либо другая партия; вскоре после этого я стал ведущим глашатаем внутрипартийной оппозиции, находившейся под большим влиянием идей Троцкого, а в 1932 году несколько курьезно прославился как первый коммунист, изгнанный из Польской компартии за антисталинизм.

Думаю, что доступ к неподцензурным источникам позволил мне дать совершенно или отчасти новые версии многих ключевых событий и эпизодов. Отношения между Троцким и Лениным в последние годы жизни; превратности последующей борьбы; взаимоотношения Троцкого, Бухарина, Зиновьева, Каменева, Радека и других вождей; формирование и разгром различных антисталинских оппозиций; события первого года ссылки Троцкого поблизости от советско-китайской границы и особенно разногласия внутри троцкистской оппозиции, предвещавшие ее крах задолго до московских процессов, — почти все это рассматривается и интерпретируется в свете доселе неизвестных фактов. Кроме того, я, как и в предыдущем томе, уделил особое внимание Троцкому-писателю и посвятил много страниц его взглядам на науку, литературу и искусству, в частности, его работе как ведущего российского литературного критика начала 1920-х годов. Эта работа, замечательная широтой взглядов и недвусмысленным отрицанием партийного руководства наукой и искусством, также получила особое значение в нынешней ситуации: прогресс в этих областях, который был осуществлен в Советском Союзе за время постсталинской «оттепели», шел в направлении идей Троцкого, хотя, вероятно, пройдет еще много времени, прежде чем такие же недогматические и смелые взгляды, которые он исповедовал, снова появятся в Советском Союзе.

Как бы я ни старался восстановить различные стороны и подробности этой исторической драмы, мне никогда не удавалось изгнать из своих размышлений трагическую тему, которая присутствует в ней от начала до конца и сказалась почти на всех ее персонажах. Перед нами современная трагедия в том смысле, в котором ее определял сам Троцкий (см. главу 3): «До тех пор пока человек не овладел своей общественной организацией, она возвышается над ним, как рок... Трагедия нашей эпохи есть столкновение личности с коллективом, или столкновение двух враждебных коллективов через личность». Как полагал Троцкий, «успеет ли искусство революции дать «высокую» революционную трагедию, предвидеть трудно». Советский драматург, безусловно, еще не создал ее; но какой современный Софокл или Эсхил может сочинить трагедию столь же высокую, какой была сама жизнь Троцкого? И стоит ли надеяться, что это будет «оптимистическая трагедия», в которой не все страдания и жертвы оказались напрасными?

* * *

Выражаю огромную признательность мистеру Дональду Тирману, вычитавшему рукопись данного тома, а также моих предыдущих книг, неизменно ободрявшему меня в моей работе; также я очень признателен мистеру Дэну Дэвину и мистеру Джону Беллу за ценные предложения и замечания по стилю. Как всегда, единственным помощником в исследованиях и моим первым, самым суровым и самым снисходительным критиком была моя жена.

Глава 1. ВЛАСТЬ И МЕЧТЫ

Большевики в 1917 году совершили Октябрьскую революцию в убеждении, что их начинание станет для человечества «скачком из царства необходимости в царство свободы». Они полагали, что не только в России, но и по всему миру рухнет буржуазный строй и перестанет существовать классовое общество. Они верили, что все народы наконец-то восстали, не желая оставаться игрушками социально не организованных производительных сил и терпеть анархию собственного существования. Большевики воображали, что мир вполне готов освободиться от необходимости рабски трудиться, чтобы обеспечить себе средства к существованию, а также положить конец положению, при котором один человек властвует над другим. Они приветствовали зарю новой эры, когда каждый человек сможет полностью самореализоваться, свободно распоряжаясь всей своей энергией и способностями, и гордились тем, что открыли для человечества «переход от предыстории к истории».

Эти блестящие фантазии служили вдохновением для разума и души не только вождей, идеологов и мечтателей большевизма — они вселяли надежду и рвение также в сердца многочисленных рядовых борцов за власть Советов, которые сражались на фронтах Гражданской войны, не зная пощады к врагам и жалости к себе, потому что верили, что таким образом дают России и всему миру возможность совершить великий скачок от необходимости к свободе.

Наконец, одержав победу, они обнаружили, что революционная Россия надорвалась и скатилась на дно ужасающей ммы. Ни одна другая страна не последовала ее революционному примеру. Россия оказалась в одиночестве посреди враждебного или в лучшем случае безразличного мира, обескровленная, голодающая, содрогающаяся от холода, опустошаемая болезнями и охваченная унынием. Русские люди из кровавого болота смерти отчаянно тянулись за глотком воздуха, за слабым лучиком света, за коркой хлеба. «И это, — спрашивали они, — царство свободы? Это сюда завел нас великий скачок?»

Какой ответ могли они услышать от вождей? Те отвечали, что великие и прославленные революции прошлых эпох также сталкивались с аналогичными суровыми преградами, но тем не менее и они сами, и их свершения оказались оправданы в глазах потомков и что русская революция тоже окончится триумфом. Никто не утверждал этого с большей убежденностью, чем главный персонаж нашей книги. Троцкий перед голодными толпами Петрограда и Москвы вспоминал те лишения и бедствия, которые революционная Франция испытывала в течение многих лет после разрушения Бастилии; он рассказывал им, как первый консул республики каждое утро лично посещал парижский рынок, с беспокойством смотрел, как немногочисленные крестьянские телеги везут продовольствие из деревень, и уходил, понимая, что парижанам придется голодать дальше. Аналогия бросалась в глаза; однако утешительные исторические параллели, при всей их правдивости и уместности, не могли наполнить пустых желудков россиян.

Никто не был способен оценить глубину той пропасти, в которую свалилась страна. Там, внизу, руки и