Читать книгу - "Доктор Никто - Андор Габор"

произнесенной от имени представителей итальянской прессы (Яношу они показались сплошь будапештскими евреями-парикмахерами), которую оратор закончил возгласом на венгерском языке: «За ваш здоровий». На это один старый либерал ответил шуточным тостом, собрав в кучу все итальянские слова, которые он знал: maccheróni, camerière, lassate ogni speranza,[40] — и закончив тост возгласом: «Evviva il re Vittorio Emmanuele!»[41]

После грандиозной речи часть венгерской делегации, не дожидаясь окончания конференции, поспешила воспользоваться бесплатным билетом для поездки в вагоне первого класса в любой конец Италии и покатила дальше: в Неаполь, на Сицилию. Янош поехал с ними, чтобы не возвращаться подольше домой. Но и это путешествие не исцелило его, и голубое небо с плывущим под ним удушливым зноем казалось ему серым. А после посещения Помпеи, Геркуланума и Везувия он еще острее почувствовал, что просто устал жить.

В день восхождения на Везувий столпы венгерского отечества — стар и млад — воспользовались тем, что отряженный сопровождать их маркграф был приглашен на ужин к какому-то английскому дипломату, и отправились в известного рода заведение, прихватив с собою и Яноша. Он же, хотя уже много месяцев кряду жил аскетом, чувствовал себя очень неловко, так как все это «мероприятие» напомнило ему годы службы в сберегательной кассе, когда он в одиночку или в компании других молодых чиновников — с тех пор ни одного из них он не встречал — отправлялся около десяти вечера на одну из пештских улиц с дурной репутацией, где из окон одноэтажных домишек доносились звуки фортепьяно.

Всюду было одно и то же. Увеселительное заведение было таким же, как и те пештские, хотя чуточку повыше классом. Уныло, будто шарманка, дребезжало фортепьяно, точно так же, как там, в Будапеште, наигрывая английские танцы. Разница состояла только в том, что на этот раз шелковые сорочки дам, их размалеванные физиономии, высокие прически и убийственные духи не только не возбуждали Яноша, но раздражали до тошноты.

Одна черноволосая девица забралась к нему на колени. Яношу было не по себе от того, что у нее черные волосы, хотя не лучше он чувствовал бы себя, если бы к нему на колени уселась блондинка. Не желая показаться невежливым, он терпеливо сносил все, что проделывала с ним брюнетка, — а она гладила его по лицу (от чего у него мурашки бегали по спине). Девица заговаривала с ним по-итальянски, по-английски, по-французски и в конце концов перешла на немецкий, но Янош не отвечал ей, не говорил, что не понимает. А когда все это ему надоело, он резко встал, да так, что мамзель едва не плюхнулась с его колен на пол.

Дав ей немного денег, Янош вышел на улицу. Он слышал, как девицы почему-то хором кричали ему вдогонку: «Il santo!»[42]

На улице он дождался остальных: те вышли из храма любви очень довольные.

Затем парламентарии-путешественники ездили на остров Капри, в Палермо и еще дальше — в Сиракузы. Был уже август, и часть делегации возвратилась в Венгрию. Только очень маленькая группа решила продолжать поездку и вернуться на родину — через Мальту, Гибралтар и Испанию — в сентябре.

Янош присоединился к ней. Деньги у него были на исходе, но он занял у одного из тех, кто уже возвращался, три тысячи лир и отправился в путешествие по морю.

Морские волны и ветер, свежий бодрящий воздух, разом сменивший многомесячную духоту, чистота и строго упорядоченная жизнь на английском корабле вместо итальянской расхлябанности и беспорядочности в первые же дни вызвали в Яноше неожиданные перемены.

Его раздерганное, размякшее, расклеившееся существо собралось воедино и окрепло. Он снова ощутил себя и свое положение в жизни. В его сознании забрезжила мысль, что он не просто кто-то, что он чего-то добился и это не может остаться без последствий.

Он расквитался и примирился с постигшей его утратой, как бы отодвинул ее в сторону и, довольный этим, осмелился думать уже о другой.

Когда Янош уединялся от компании, в которой теперь, после отсева, остались лишь наиболее молодые и наиболее европеизированные парламентарии, он усаживался в шезлонг на самой верхней палубе, ближе к носу корабля, поворачивался навстречу ветру, воде и синеве неба, проносившимся мимо, и это доставляло всему его существу невыразимое наслаждение.

Он решил, что из Гибралтара он отправится прямиком в Будапешт и вырвет девушку, которая так нужна ему, из рук другого мужчины. Он считал себя сильнее и мужественнее того, другого, и был уверен в успехе.

О том, что делается дома, он узнавал только из разговоров своих спутников: сам он в Будапешт ниоткуда не писал и своего адреса не оставлял, газет не читал. Но все новости, полученные таким путем, разумеется, не имели никакого отношения к тому, что могло интересовать его сильнее всего. Теперь ему уже и хотелось бы получать письма с родины, но это было невозможно. Да и у кого можно было узнать о том, что ему хотелось узнать: не вышла ли за это время замуж Эльза?

Он сделался нетерпелив и горел желанием поскорее возвратиться домой. Он чувствовал прилив энергии, он хотел действовать.

Так они прибыли в Гибралтар. Здесь Янош даже не пожелал подняться в крепость, а занял еще три тысячи франков, простился с коллегами, сел в вагон и на лиссабонском «Восточном экспрессе», через Мадрид и Париж, за пять дней прикатил домой.

Он и не подозревал, какие удивительные события между тем тут произошли.

Глава двадцать шестая. Немного истории культуры

В конце мая, буквально через несколько дней после отъезда Яноша в Италию, в редакции «Независимости» появился пожилой господин с бородой «под Кошута» и остроконечными венгерскими усами.

— Доктор Керестей Файйер, — представился он Прокешу. — Ординарный профессор зоологии Коложварского университета.

Прокешу уже доводилось слышать о профессоре: его странная фамилия Файйер (с двумя «й») частенько мелькала на страницах газет. Керестей Файйер прославлял венгерскую науку и принципы национальной науки, утверждая, что и философию, и зоологию, и прочие «софии» и «логии» нужно рассматривать с особой, венгерской, точки зрения и преподавать, только соответствующим образом переработав. В борьбе за это Файйер извел немало бумаги и произнес еще больше речей; будучи прирожденным оратором, он принимал активное участие в политической жизни Коложвара и всегда находился на самом левом краю ее левого крыла.

Файйер объяснил Прокешу, как было бы хорошо, если бы газеты, эти истинные выразители общественного мнения, уделяли больше внимания жизни венгерских университетов, а в особенности оказали бы поддержку университету города Коложвара,