Читать книгу - "Доктор Никто - Андор Габор"

от его благотворительности. Но это лишь в малой мере усугубило его и без того мрачное настроение. Память об Адели, постоянно терзавшая его совесть, влечение к Эльзе, точившее и уязвлявшее его душу, сделали его рассеянным и меланхоличным.

Вот почему он обеими руками ухватился за возможность провести несколько месяцев вдали от Будапешта и записался в число участников межпарламентской конференции. Его страшило наступление лета, когда он окажется совсем один, сгорая от желания поехать в Лелле. А туда его теперь — он был в этом уверен — больше не позовут.

Перед отъездом в Италию Янош нанес еще один, прощальный, визит старикам Готхельфам, которые с явным сожалением расставались с ним, отличным женихом, отвергнутым их строптивой дочерью. Эльза же только и сказала ему:

— Если вы любитель сентиментальных прощаний, разрешаю поцеловать мне руку. Почему, собственно, не предложить? И вам приятно, и мне ничего плохого! Можете считать этот поцелуй своего рода авансом. Когда вы возвратитесь, я наверняка уже стану невестой.

Янош, пребывавший в смятении мыслей и чувств, поцеловал Эльзе ручку и ушел, вконец сбитый с толку ее последними словами.

Члены венгерской парламентской делегации чувствовали себя в Италии точь-в-точь как провинциальные исправники и бургомистры, приехавшие на совещание в столицу. Исключение составляли несколько аристократов, уже не раз бывавших за границей и усвоивших европейские манеры; остальные же были шумливыми и простодушными венграми, говорившими, кроме родного языка, еще на ломаном немецком и все время удивлявшиеся, что в Италии мало с кем можно объясняться по-немецки. Правда, кое-кто лопотал еще немного по-французски, но зато итальянского не знал ни один, кроме лидера парламентской оппозиции, который одинаково свободно владел всеми европейскими языками, и не только владел, но и произносил речи, так что уже ради него одного стоило придумать эту бессмысленную межпарламентскую конференцию и провести ее.

Замечательный оратор, он на каждой подобной конференции брал слово и произносил великолепную речь на немецком, французском или английском языке, в которой обстоятельно объяснял несведущим иностранцам отношения между Венгрией и Австрией. С исключительным красноречием он разъяснял, почему эти две страны одно и в тоже время два государства и почему нельзя путать австрийского императора с венгерским королем, хотя внешне они весьма похожи,[39] и красочно расписывал венгерскую корону, что она-де не только сокровище, реликвия, произведение искусства, но еще и важный государственно-правовой символ.

Иностранцы слушали его, дивясь, словно им рассказывали сказку из «Тысячи и одной ночи», и, хотя среди них попадались такие, которые «межпарламетировали» уже по два и по три раза, в конечном счете и они также не понимали всего этого, как до сих пор не понимает и скромный автор этих строк, впитавший историю своей родины с материнским молоком.

Остальные венгры в делегации служили лишь своего рода обрамлением блистательному оратору, который, следя по возможности за тем, чтобы обрамление не портило общего вида, не давал депутатам разбегаться и деликатно напоминал им о том, как важно блюсти достоинство всей группы.

Янош не годился даже и для обрамления. В лучшем случае он был маленьким гвоздиком в раме, да и то очень шатким, непрочным. Ехал, куда везли, и если в другое время, когда на душе у него было спокойно, такие экскурсии доставляли ему удовольствие и были интересны, сейчас они казались ему утомительной толчеей — то в жару, то в ненастье, среди чумазых людей, в копоти и грязи.

Так они объехали Венецию, Турин, Геную, Флоренцию и наконец прибыли в Рим, где должна была проходить конференция и где была устроена выставка. В каждом городе они останавливались на три-четыре дня, но у Яноша все мелькало перед глазами, словно пущенный на большой скорости фильм, где тысячи надписей и красочных эпизодов наплывают друг на друга и один моментально стирает из памяти другой.

Венеция запомнилась горьковато-гнилым, бьющим в нос запахом затхлой воды каналов, очень невкусной пищей и тем, что он через силу съел только поджаренную на постном масле скарпию — не то рыбу, не то устрицу, не то еще что-то в этом роде.

Во Флоренции их поместили в отеле, где всю ночь под окном орудийной канонадой гремел водопад на реке Арно, и Янош, для которого и без того были мучительными ночи, попросил перевести его в другое крыло здания, куда долетало лишь приглушенное бормотание воды.

В Турине делегация посетила дом, где жил в эмиграции Лайош Кошут и произносились речи с обязательным упоминанием о Кошуте-губернаторе, что для Яноша было вообще ново, так как по школьным учебникам истории он знал его только как революционера.

Генуя запомнилась тем, что дорога туда идет через множество туннелей; у Яноша болела голова, и он, простояв все время у открытого окна, приехал в город черный от копоти.

По одному дню провели и в других городах, но Янош, если бы ему пришлось говорить о них, перепутал бы даже их названия, потому что все они смешались, как бы слились в один город со множеством картин, которые они смотрели в галереях, музеях и храмах, сопровождаемые каждый раз новыми, но одинаково плохо говорившими по-немецки гидами.

В Риме им предстоял продолжительный отдых, посещение выставки и наконец сама конференция с многочисленными приемами. Черные кипарисы Монте Пинчо напомнили Яношу о кладбищах и о погребенной уже Адели. Два дня он ходил сам не свой. Был на вечернем приеме у короля, но ничего и никого не запомнил. Разве только то, что король — маленький мужчина с усами, как у кота, скорее похожий на еврея-бакалейщика, в совершенно невероятном мундире был рядом с еще более невероятной огромной, могучей и необъятной особой — его супругой.

Запомнилось ему целование папской руки, запомнилось потому, что он представлял ее себе изящно-белой, а она оказалась дряблой, желтой рукой старика. Папа что-то даже сказал им, по-латыни, как потом объяснили Яношу, но он, хоть и учил в гимназии латынь, решил, что его святейшество говорит по-итальянски, с таким явно итальянским акцентом были произнесены эти несколько слов.

В заключение прозвучала грандиозная речь лидера венгерской оппозиции, на сей раз на чистейшем итальянском языке, из которой мир снова узнал о том, что… — а вернее, ничего не узнал. По случаю знаменательной речи был устроен специальный банкет, хотя в течение всей их поездки по Италии их и так каждый третий вечер приглашали на банкет. Однако на этот раз банкет организовали сами венгры — в ресторане местного венгерского отеля, с рыбацкой ухой, паприкашем из цыпленка, творожным лапшевником, здравицами на венгерском языке и одной-единственной речью по-итальянски,