Читать книгу - "Доктор Никто - Андор Габор"

Однако позднее он узнал, что все происходило совсем не так. Об этом рассказал ему доктор Дюлаи, приезжавший весной в партийный клуб просить о правительственной субсидии для курорта. Он сообщил, что та белокурая дама, с которой Янош приходил к нему год назад (он еще тогда сказал Яношу, что ее дела плохи), умерла зимой в Сеплаке.

Может быть, Дюлаи хорошо знал, почему он рассказывает об этом Яношу, а может быть, и в самом деле просто упоминал об этом как о примечательном случае.

— Больная взяла с нас слово, — рассказывал доктор Дюлаи, — что ее близких мы известим о смерти только после похорон. Для нас это было очень неудобно, мы боялись упреков. Но при ней была одна медичка — бедняжка теперь уже сама при смерти, — так вот, она буквально заставила нас выполнить все наказы умершей. Только уже похоронив ее, мы телеграфировали в Будапешт. Помнится, никто потом и не приезжал.

Это было в начале апреля. А еще две недели спустя Янош через нотариуса, который, как он знал, помогал Адели добиться для него баронского титула, получил еще одну весточку от умершей.

На конверте, внизу под адресом, стояла приписка: «Вручить через три месяца после моей смерти». Янош сразу же узнал руку Адели.

Внутри было письмо, а в нем еще один запечатанный конверт. В письме говорилось:

«Яношка, вы ведь еще не забыли меня? (Как странно, что я, еще живая, пишу так, будто я уже умерла!) Если вы все еще любите меня и хоть иногда вспоминаете обо мне, исполните мою последнюю и единственную просьбу.

Я не хочу лежать в могиле под фамилией мужа. Получив это письмо, закажите высокий обелиск из белого мрамора. На нем пусть будет только одно мое имя — Адель, которое я люблю за то, что вы не раз так ласково и так нежно шептали его мне на ухо. Когда обелиск установят на моей могиле, приезжайте еще раз проведать меня.

Понимаю, что это я уже не узнаю, но думать об этом сейчас так приятно…»

Янош, как всякий раз за последние месяцы, когда вспоминал об Адели, снова почувствовал, будто чья-то маленькая рука вошла в его грудь и с силой сжала сердце.

В запечатанном конверте были пять банкнот по тысяче крон. И от этого — он сам не знал почему — ему сделалось еще больнее.

Он заказал надгробье.

Когда через полторы недели он отправился в похоронное бюро Герендаи оплатить счет, он узнал, что обелиск, надпись, транспортные расходы и установка обойдутся всего лишь в четыре тысячи крон. Заплатив по счету, Янош не знал, как ему поступить с оставшейся тысячей. Банкнота, словно тоненькое раскаленное лезвие, жгла ему руку.

Возле похоронного бюро, на куче гранитных брусков разобранной мостовой, сидела оборванная женщина с укутанным в пеструю шаль ребенком на руках. Женщина, беззвучно шевеля губами, глядела на прохожих, но ничего не говорила. Янош уронил банкноту ей на колени и торопливо пошел прочь.

Похоронное бюро обещало установить памятник в течение лета. Янош решил, что поедет в Татрасеплак сразу же, как только получит об этом извещение.

На другой день после обеда, когда он по недавно усвоенной привычке лежал на диване и смотрел в потолок, потому что и после смерти Адели Эльза не выходила у него из головы и он терзался угрызениями совести, вошла Ката и доложила о приходе какого-то господина из полиции. Янош сначала не хотел его принимать, но потом ему пришлось уступить, так как полицейский чиновник просил передать, что беспокоит господина барона по службе.

— Клахи, референт, — вежливо представился полицейский чиновник, входя. — Простите, ваше сиятельство, что беспокою, но вынужден обстоятельствами.

— Садитесь, пожалуйста.

— Полиция пока еще не знает, имело ли место вымогательство милостыни или высшей степени рассеянность.

Янош не понял. Господин из полиции продолжал:

— Полицейский Адам Балог-Шюте вчера утром, находясь на посту на площади Бароша, заметил, что некий элегантно одетый господин подал одной бедно одетой женщине, сидевшей около изгороди склада похоронного бюро Герендаи, по-видимому, в ответ на просьбу названной женщины, милостыню в виде денежной банкноты…

— Да, — подтвердил Янош.

— Значит, это были вы, ваше сиятельство?

— А почему это вас заинтересовало?

— Потому что постовой сразу же заметил, что нищенка как будто удивилась, что получила милостыню в тысячу крон. Следователем установлено далее, что подавшим милостыню по всей вероятности были вы, ваше сиятельство, поскольку в бюро Герендаи…

— Да перестаньте вы!

— Как прикажете. У полиции возникли подозрения, не прибегла ли та нищенка, у которой, кстати, нет разрешения собирать подаяние, к недозволенным средствам, чтобы принудить подать ей милостыню в виде такой суммы…

В эту минуту дверь распахнулась, и в комнату прошмыгнула та самая женщина, приведенная господином Клахи и подслушивавшая за дверью.

— Ну! — обернулся к ней полицейский чиновник, но оборванка не убралась из комнаты, а принялась причитать:

— Ваше благородие скажите им, пожалуйста, что я ничего… что я ничего!..

— Не беспокой их сиятельства! Вон отсюда! — прикрикнул на нищенку господин Клахи больше для того, чтобы несчастная знала, как правильно титуловать господина барона. Однако женщине не были известны титулы выше «его благородия», и поэтому она повторила:

— Ваше благородие, скажите им, пожалуйста!

— Что сказать, милая?

— Что я ничего… Как они надо мной там…

— Ну! — снова прикрикнул господин из полиции.

— Вас обижали? — спросил Янош.

— Не-е-ет, — неуверенно протянула женщина, покосившись на полицейского. — Они добивались, чтобы я нищенкой себя признала. А я не нищенка. Я даже не знала, что это тыща. Да не видать мне больше свое дите, ежели я знала!

Полицейский референт снова прикрикнул на несчастную.

— Идите с миром, добрая женщина, — успокоил ее Янош. — Никто вас не тронет. Деньги — ваши.

Нищенка кинулась было целовать руки Яношу, но полицейский вытолкал ее за дверь и сам тоже начал прощаться.

— Поскольку ваше сиятельство так соизволили, а женщина сама у вас ничего не просила…

— Нет. Она даже не обращалась ко мне.

— И вы дали ей деньги не по рассеянности?

— Нет.

— Тогда у нас действительно не может быть к ней претензий.

— Какие же тут могли быть претензии? — удивился Янош.

— Потому что эта женщина из так называемых «прокатчиц».

— Как-как? — переспросил Янош.

— Из «прокатчиц». Ребенок, что был при ней, не ее. Она берет его напрокат у родной матери за небольшую плату. Ну да это уже не существенно. Честь имею, ваше сиятельство.

И полицейский референт Клахи увел с собой обладательницу тысячной банкноты.

У Яноша осталось горькое чувство