Читать книгу - "Доктор Никто - Андор Габор"

в кого не влюблялась и не влюбится. Не сможет. Она бессердечная!

Такой ответ только подлил масла в костер самообмана, который Янош сам же и разжег. В этом костре он хотел уничтожить все, даже самые очевидные доказательства того, что Эльза благосклонна к его сопернику. И спешил убедить себя, что эта странная девица пока еще вообще не изведала любви. И действительно никого не любит. А если так, ему нужно просто терпеливо ждать. Пока придет пора. Ведь если она никого не любит, зачем же уступать ее другому? Ну уж дудки! Ни за что! Да и не в его это силах.

И Янош, вместо того чтобы посмотреть в глаза младшей сестры и прочесть, что в них пламенело, лишь пожал ей руку и сказал:

— Спасибо, Эммушка, вы очень добры ко мне.

— Я… да… но поймите… — Эмма хотела еще что-то сказать, но тут в комнату вошла Эльза и шутливо напустилась на них:

— А вы почему спрятались? Ты что же это делаешь, сестрица? Жениха у меня отбиваешь? Не смей! В приличных семьях, пока старшая дочь не выйдет замуж, младшая сидит и помалкивает. Давайте-ка соблюдать правила!

И она свела все к шутке.

Глава двадцать четвертая. Адель

Балкон был узкий и тесный и едва вмещал два шезлонга. На них, укутанные до подбородка в пледы, лицом к ярко сверкавшему солнцу, лежали две женщины. Вокруг одного шезлонга, на дощатом сосновом полу, валялись книги. Они были и на пледе — открытые, захлопнутые, разрезанные до середины и еще совсем нетронутые. На другом пледе лежало лишь одно письмо. Из-под пледа иногда выпрастывалась изящная белая ручка, брала письмо и снова опускала — заботливо, с нежностью.

Изголовье у обоих шезлонгов было приподнято, чтобы пациентки через решетку балкона могли видеть окрестности санатория, которые они, впрочем, и без того уже хорошо знали. Внизу колыхалось сердито-зеленое море хвойных лесов, выше раскинулось белое море снегов на горных склонах и сияли на солнце глетчеры Королевской горы, а еще выше — третье море: синее небо с сияющей золотой тарелкой солнца.

Сделать изголовья повыше обитательницы санатория просили сами: на случай, если они все же пожелают любоваться этими красотами. Но ни одна из них так и не пожелала: их уже не радовали ни дерзновенно-неправдоподобные, великолепные краски, ни тепло, которое дарило им солнце даже в ту пору, когда все вокруг было покрыто снегом и льдом. Больные лежали изредка вздыхая, иногда обменивались несколькими фразами и снова умолкали.

Одна читала, другая, закрыв глаза, думала.

Уже более трех недель лежали они так днем на балконе санатория в Сеплаке — Адель и ее новая, обретенная здесь подруга, доктор Виктория Кацвинская.

Их свел случай: однажды во время процедуры — тогда еще на общей веранде первого этажа — их положили рядом, и мадемуазель Кацвинская сказала Адели:

— Не плачьте, милая сударыня, не плачьте!

Адель, испуганно вздрогнув от неожиданного оклика, тихо отвечала:

— Извините. Я не плачу.

— Нет, плачете. Я еще вчера заметила, что плачете. А этого делать нельзя.

— Очень яркое солнце. Глаза режет.

— Неправда. Солнечный свет сквозь желтые очки не может раздражать глаза. А я еще вчера заметила, что из-под очков у вас ручьем текут слезы. Плакать запрещается. Вредит здоровью.

— Мне больше уже ничто на свете не может повредить.

— Нам, — заметила Виктория, — вредно все, что исходит из души или проникает в нее. У нас теперь есть только тело. Души у нас не должно быть. Одно мешает другому. Можете мне поверить: я сама врач.

Адель повернула голову, чтобы разглядеть больную-врача. У докторши был заострившийся нос и маленькое узкое личико. Адель вспомнила, чье это лицо — той сутуловатой женщины, которую она не раз видела спокойно прогуливающейся по коридору. Вот уж никогда бы не подумала, что она — врач!

А мадемуазель Кацвинская продолжала:

— Не сердитесь, что я заговорила с вами.

— Я не сержусь.

— Нас здесь откармливают, купают в солнечных лучах, ставят компрессы и пичкают воздухом. Но полчаса плача сводят на нет два дня стараний врача.

— Вы же не плачете.

— Нет, но когда у вас по лицу текут слезы, в конце концов, глядя на вас, и я могу разреветься. Видите, я из чистейшего эгоизма обратилась к вам с просьбой.

— О боже, иногда так хочется всплакнуть.

— Это роскошь, которую мы не можем себе позволить. У каждой из нас столько причин для слез, что и двадцати четырех часов в сутки не хватило бы.

— У вас тоже? — спросила Адель, скорее с участием, чем с интересом.

— Тоже. А как же? У кого их здесь нет? — приподнявшись на локте, отозвалась ее собеседница. — Вот возьмите меня: доктор Виктория Кацвинская. Семь лет в университете. Семь лет училась и учила, училась и голодала, училась и жила на одном энтузиазме. К чему-то готовила себя. И вот я готова, теперь уж окончательно.

— Теперь вам самая пора начать жить… — сказала Адель.

По остроносому лицу доктора Кацвинской пробежала грустная, но милая улыбка.

— Конечно. А я, наоборот, начинаю умирать.

— Я тоже, — заметила Адель.

— Вы этого не можете знать.

— Предчувствую.

— Если вы не возражаете, вечером я вас обследую.

— Меня столько раз уж обследовали.

— Но все же разрешите и мне, — продолжала настаивать доктор и робко добавила: — Конечно, если вы хотите знать.

— Знать — что?

— Можно ли еще?..

— Человек никогда не знает, хочет ли он знать. Порой я желаю полной ясности, порой гоню прочь всякую определенность. Нет, я не хочу знать.

— Тогда я не стану вас осматривать. Вы еще не свыклись.

— С чем?

— С тем, что… — оборвала на полуслове и тут же вернулась к начатому разговору Кацвинская: — Вы не боитесь этого слова?

— Нет.

— Тогда я скажу: вы еще не свыклись с мыслью о смерти.

— Разве можно с ней свыкнуться?

— Можно.

Адель покачала головой. Но доктор Кацвинская стояла на своем.

— Можно. И нужно. Или следовало бы. Но нас плохо воспитывают.

— Кто?

— Наши священники. Все религии учат человека жить, а это — лишнее.

— Жить тоже нужно уметь.

— Этому человек и так учится — у инстинкта самосохранения. А нет, то его научат всякие практические учреждения. Научить же смерти обязана религия. Только смерти, ничему больше.

— Но как?

— Учить, постепенно приучать. И не только беспрестанными напоминаниями, что все мы смертны, главное: убедить человека, что однажды и он умрет, на самом деле умрет.

— Мы это и так знаем.

— Как бы не так! Не верим мы в это. В жизнь, короткую и