Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

в чем ее сходство с индейской Мадонной. Как говорила актриса Долорес дель Рио, кому и была подарена эта картина, «тут земная женщина утешает белую обнаженную. Темная – сильнее». Однако именно с ее шали капают капли крови (символ страданий этой женщины или ее народа), которые падают на мексиканскую землю.

Ривера даже поддерживал Фридины наклонности; говорят, он понимал: старый человек не может (или не хочет) удовлетворить свою молодую жену. Другие говорили, дескать, он хотел, чтобы она была занята, тогда он обретал свободу действий. Жан ван Хейенорт подозревает, что «он рассматривал Фридины романы как своего рода отдушину», – и добавляет: «Фрида не говорила мне, что Диего сексуально удовлетворяет ее. Она рассказывала об их взаимоотношениях, но не об этом. Нет сомнения, что у нее были очень сильные сексуальные желания. Однажды она сказала мне, каков ее взгляд на жизнь: „Заняться любовью, принять ванну, снова заняться любовью“. Это было ее сущностью».

Сильнейший сексуальный аппетит Фриды выражался в ясно ощутимой ауре, которую явно излучали все ее картины. Это хорошо видно в натюрмортах и является главным объектом ее работы, например, в панели 1944 года «Цветы жизни» и в другой, написанной в 1947 году, – «Солнце и жизнь». Разумеется, тут трудно определить конкретный источник сексуальной энергии, он, вероятно, существует в странной, плотной атмосфере, в ее вибрации и магнетизме. Даже самые невинные автопортреты обладают характерным электрическим зарядом, что заставляет зрителя останавливаться перед ними. Точно так же прохожих привлекало витальное присутствие Фриды. Другая часть сексуального заряда – в лице Фриды, в ее пронзительном, пожирающем взгляде из-под густых бровей, в ее чувственных губах, опушенных чуть заметными усиками. И друзья отмечали, что самой страстной любовью Фриды была ее любовь к самой себе. В самом деле, в ее изображении ран в картине «Память об открытой ране» и в других картинах есть сильный элемент незавуалированного автоэротизма.

До последних дней жизни, даже когда физическое состояние Фриды делало затруднительными гетеросексуальные отношения, она предпочитала мужчин женщинам. Но Ривера, который позволял себе свободную любовь и надменно ничего не скрывал, несмотря на то что сам восхищался женщинами, но не был настоящим macho (мужчина-самец), – Ривера не выносил романов своей жены с другими мужчинами. Поэтому она должна была это скрывать, не забывать запирать дверь со своей стороны мостика или устраиваться в доме Кристины в Койоакане. Ее муж, предупреждала она своих любовников, определенно способен на убийство.

Одним из неустрашимых мужчин, который пренебрег ее предупреждениями, был влюбленный в нее скульптор Исаму Ногучи, чей великий талант признавали даже в художественных кругах Нью-Йорка. Восторженный, привлекательный, необычайно красивый, он приехал в Мексику в 1935 году, получив заказ на фреску от Абелардо Л. Родригеса в торговом комплексе в Мехико – там другие монументалисты уже расписывали свои стены. Восемь месяцев спустя он закончил фреску из разноцветного цемента и колотого кирпича.

Странно было бы, если бы Фрида и Ногучи не встретились в узком мире искусства Мексики тех дней. Когда они познакомились, Ногучи немедленно поддался очарованию Фриды.

«Я очень любил ее, – говорил он. – Она была прелестной, абсолютно великолепной личностью. Поскольку Диего был известен как большой охотник до женщин, ее не упрекали, если она встречалась с каким-нибудь мужчиной… В те дни мы все более или менее развратничали, это позволяли себе и Диего, и Фрида. Однако для него это было неприемлемо. Я встречался с ней то там, то тут. Одним из таких мест был дом Кристины, голубой дом в Койоакане.

Кристина мне очень нравилась. Она была ниже Фриды, у нее были очаровательные зеленые глаза. Она была более обычной.

В ней не было того огня, что был во Фриде. Нам втроем было очень хорошо. Я хорошо знал Фриду в течение восьми месяцев. Мы все время ходили танцевать. Знаете, это было ее страстью, она любила делать все то, что делать не могла. Она приходила в ярость, если чего-то не могла сделать».

Роман Фриды и Ногучи иногда смахивал на французский фарс. Они решили, говорит Марджори Итон, устроить квартиру для свиданий. Любовники даже заказали мебель для этой квартиры, но мебель не прибыла, потому что поставщик решил, что она предназначена для Фриды и Диего, и привез ее в Сан-Анхел вместе с чеком для оплаты. «Это, – говорит Марджори Итон, – стало концом романа между Фридой и Ногучи».

Другие очевидцы говорят, что у романа был другой, но тоже комический конец. Когда Ривера обнаружил связь жены с Ногучи, то он помчался в Койоакан, где в тот момент любовники пребывали в постели. Фридин mozo (служка) Чучо предупредил хозяйку о появлении Диего. Ногучи быстро оделся, но одна из собак схватила его носок и убежала. Ногучи, решив, что необходимо проявить осторожность, не обращая внимания на носок, вскарабкался на апельсиновое дерево, росшее в патио, и перепрыгнул на крышу. Разумеется, Диего нашел носок и сделал то, что и до́лжно было сделать мексиканскому macho в подобных обстоятельствах. Как рассказывает Ногучи:

«Диего угрожал мне револьвером. Он всегда носил оружие. Во второй раз он показал мне револьвер в больнице, где лежала Фрида и куда я пришел навестить ее. Он показал мне револьвер и сказал: „В следующий раз, когда я вас увижу, я вас застрелю“».

В те дни Ривера часто пользовался револьвером в качестве оружия устрашения, потрясая им не только в защиту чести macho, но и в политических делах. Хотя политический климат Мексики качнулся влево после выборов Ласаро Карденаса в 1934 году (Карденас сверг Кальеса в апреле 1936 года, направил Мексику на дорогу реформ и в 1938 году национализировал нефтяную промышленность, экспроприировав множество иностранных компаний), Ривера все же подвергался нападкам со стороны коммунистической партии. Нападки стали еще более интенсивными, потому что, когда в начале 1933 года Лев Троцкий, решивший, что невозможно оставаться в одном Интернационале вместе со Сталиным, начал образовывать Четвертый Интернационал, Диего продекларировал свои симпатии к Троцкому. И хотя до 1936 года он официально не присоединялся к мексиканской секции троцкистской партии, все же написал портрет Троцкого в нью-йоркском штабе троцкистов и добавил его портрет во вторую версию фрески Рокфеллеровского центра, которую сделал для Дворца изящных искусств (Троцкий помогает держать знамя со словами: «Пролетарии всех стран, объединяйтесь в IV Интернационале!»). Ривера соглашался с мнением Троцкого о том, что бюрократия в Советском Союзе губительна, и, подобно Троцкому, был приверженцем революционного интернационализма и противником сталинской доктрины о «социализме в одной стране». Несомненно, он чувствовал особую симпатию к изгнанному лидеру, потому что сам был изгнан из просталинской коммунистической партии.

Конфликт между Троцким и сталинистами Мексики – как и везде в западном мире –