Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

меня или нет, ответь, пожалуйста… никогда в жизни не забуду такого человека, как ты, милого, дорогого, любимого, удивительного, мою жизнь, мою любовь отдаю тебе».

И в самом деле, Кристина с ее детьми были для Фриды и ее семьей, и знакомым миром собственного детства. В то время как Фрида-подросток жаловалась, что Койоакан – это сонная скучная «деревня», которая не может ничего предложить, кроме «пастбищ, индейцев, и индианок, и хижин, и хижин», взрослая Фрида теперь видела в том мире убежище от безжалостности Диего, от его окружения. По крайней мере, так она это изобразила в картине «Мои прародители, мои родители и я». В двадцать восемь – двадцать девять лет Фрида получала удовольствие, докапываясь до семейных корней, вспоминая безмятежность счастливых лет, проведенных в замкнутом пространстве патио дома в Койоакане.

По контрасту с тем домом дом Риверы в Сан-Анхеле был Меккой для интернациональной интеллигенции. Писатели, художники, фотографы, музыканты, актеры, беженцы, политические деятели и люди, которые тратили свои деньги на искусство, – все находили дорогу в розовый и голубой дома на углу Пальмас и Альтависта. Общества Риверы и Фриды искали Джон Дос Пассос и Уалдо Франк. Среди мексиканских друзей были такие люди, как президент Дазаро Карденас, фотограф Мануэль Альварес Браво и прекрасная кинозвезда Долорес дель Рио. Хотя репутация Риверы заставляла других знаменитых людей Мексики ревновать, многие из них в своих воспоминаниях восхищались Диего и Фридой, которая в своих национальных нарядах руководила всей этой разношерстной, в основном богемной компанией.

Часто посреди дня, за столом в розовом доме Риверы, украшенном цветами и фаянсовой посудой, устраивались обеды. Марджори Итон, которая приехала по приглашению Риверы в Мексику в конце 1934 года, вспоминает:

«Я пришла на обед, и немедленно мне на голову села обезьянка и выхватила у меня из рук банан. Мне приходилось поддерживать обезьяну, которая обвила хвостом мою шею, в то время как я показывала свои рисунки».

Нахальную обезьянку, вероятно Фуланг-Чанга (что означает – «какая-то старая обезьяна»), любимца Диего, вспоминала и другая гостья, приходившая в дом Риверы, Элла Вулф, которая приехала в Мексику с мужем, когда он работал над «Портретом Мексики» (в сотрудничестве с Риверой) и над биографией монументалиста. Обезьяна, подняв длинный хвост, чтобы удержать равновесие, влезает в окно, вскакивает на обеденный стол, хватает что-нибудь из фруктов в вазе и, поскольку знает, что ее «добрый» хозяин может за это наказать, вылетает в сад и прячется. Иногда обезьяны Риверы были не столь симпатичны. Одна известная актриса в испуге обнаружила, что обезьяны весьма ревнивы и могут искусать соперницу. Ривера, получая удовольствие от проявлений любви, считал, что ссора между обезьяной и красавицей представляет собой очень веселое зрелище.

По вечерам Фрида часто отправлялась с друзьями развлекаться в центр города, ей по вкусу были цирки, уличные театры, кино и бокс. Жан ван Хейенорт, в 1937 году закадычный друг Фриды, вспоминает:

«Иногда по вечерам Фрида, Кристина и я ходили танцевать в салон „Мехико“, популярный в рабочем классе танцевальный зал. Я танцевал с Кристиной. Фрида наблюдала».

Фрида сидела и улыбалась загадочной, обольстительной полуулыбкой, ее кошачьи глаза впитывали покачивание, фигуры танцующих пар, ритм, синкопы и мелодию музыки Аарона Копленда – симфонической пьесы «El Salon Mexico».

Несмотря на «воспоминания» Люпе Марин о том, что еще девушкой Фрида «пила текилу, как марьяччи» (уличные певцы-музыканты), по-видимому, именно в это время она начала носить с собой маленькую фляжку с коньяком или в сумочке, или пряча ее в нижних юбках. Иногда она наливала спиртное во флакон из-под духов, могла вытащить его из ворота блузки, будто бы желая подушить себя, и делала это столь быстро, что большинство людей ничего не замечали. Кое-кто считал, что «Фрида могла перепить многих мужчин за столом», и письма доктора Элоиссера часто содержат просьбы о том, чтобы она сократила потребление алкоголя. Она отвечала, что бросила свои «коктейли» и пьет теперь только пиво. Фрида писала Элле Вулф, которая предупреждала об угрозе алкоголизма (1938):

«Ты можешь сказать Бойту (Берту), что я теперь веду себя разумно в том смысле, что не пью так уж много copiosas (обильно, большими бокалами. – Примеч. пер.)… каплю коньяка, текилы и т. д., я решила, что это будет продвижением вперед в освобождении… угнетенных классов. Я пила, потому что хотела утопить свою печаль, но она, проклятая, все-таки выплывает, и теперь приличие и хорошее поведение утомляют меня!»

Когда Фрида пила, ее поведение становилось все более «неприличным» и все менее буржуазным. Она восприняла манеры истинных мексиканцев, pelados (бедных индейцев и городских отщепенцев), добавляя перцу в свою речь и употребляя неприличные слова – groserías, – которые подхватила на рынках. И в этом была не уникальна: мексиканки из мира искусства и литературы, стараясь быть как можно больше мексиканками, часто бравировали нецензурщиной. Но Фрида пользовалась бранными словами с особым разнообразием и с едким остроумием. И, как у многих ее соотечественников, безудержная дикая веселость часто была одной из сторон одиночества и фаталистического отношения к нищете и смерти: выражения типа hijo de la madre chingada, или pendejo, или cabron являлись проявлением насилия над собой, смесью веселости и отчаяния, вызывающим подтверждением проклятой гордости за то, что ты мексиканец.

В месяцы, последовавшие за возвращением Фриды в Сан-Анхел, она все больше становилась companera (товарищем) Диего и снисходительной супругой. Она прощала его, ухаживала за ним, когда он болел, сражалась за него, наказывала и любила его. Он поддерживал ее, гордился ее достижениями, уважал ее мнение, любил ее – и продолжал флиртовать. Но теперь настала очередь Фриды. Чаще всего, когда Фрида брала машину на весь день, это значило, что у нее свидание.

Гомосексуальность Фриды, которая была для нее драмой, когда ее совратили в последний год пребывания в Начальной школе, снова проявилась после того, как она вошла в богемный мир Диего.

Все, что происходило в интимной жизни Фриды, находило свое отражение в ее искусстве. Но не явно. Ее любовь к себе и психическая раздвоенность проявляются в двойном автопортрете и во многих других картинах как своего рода атмосфера чувственности, столь глубокая, что обнажается сексуальная полярность; голод, желание удовлетворения самых интимных ощущений требуют немедленного насыщения. В картине «Две обнаженные в лесу» (1939) она помещает героинь вне царства времени, пространства и вне обычной жизни; слева женщин окаймляют заросли джунглей, откуда за ними наблюдает обезьяна (символ похоти), чей хвост обвивает искривленные ветки, справа от них пропасть, где из земли, будто из только что вырытой могилы, прорастают корни. Сидя на этой негостеприимной земле, женщины тесно прижимаются друг к другу. Одна из них будто оберегает другую, на ней красная шаль,