Читать книгу - "Доктор Никто - Андор Габор"

что одного молодого писателя взяли под стражу по распоряжению прокурора, посчитавшего его роман, печатавшийся в одном еженедельнике, чересчур эротическим. Журнал конфисковали, и против этого никто бы и не возражал, потому что выходивший каждую субботу журнальчик своим содержанием не очень-то способствовал облагораживанию морального облика граждан обоего пола и особенно — незрелой молодежи.

Однако блюстители морали пошли дальше: вызвали автора романа к себе в прокуратуру. А тот, разумеется, и не подумал явиться. Ведь обычно такие приглашения всерьез не принимаются. Но следователь прокуратуры, которому было поручено вести дело, оказался человеком излишне горячим. Вообще-то он был не плохой малый, но никогда не высыпался, так как почти каждый вечер до двух-трех часов просиживал в кафе, обсуждая с дружками предстоящие конные бега и прочие спортивные события. Его застольная компания состояла из вышедшего на пенсию тренера, редактора одной спортивной газеты и владельца скаковой конюшни, в которой никогда не стояло больше одной лошади, а иногда и эта единственная отправлялась в соседние конюшни — в залог под заем.

В последнее время друзья все ночи напролет обсуждали, какой из скакунов — Преферанс или Пегий — выиграет предстоящие дерби. Это, во-первых, зависело от того, кто были родители и родственники этих лошадок по восходящей и боковым линиям, во-вторых — которому из их владельцев удастся заполучить жокея Рехака, несравненного мастера финишей в дерби, в-третьих, на какую из лошадей будет больше всего ставок у букмекеров, которые затем примутся за свои комбинации-махинации, в-четвертых, в-пятых, в-шестых…

Проблема эта имела множество аспектов, и каждый из них интересовал господина следователя. В тот день, когда к нему должен был явиться молодой писатель, следователь лег спать в четыре часа утра, а в присутствие пришел только часов в одиннадцать. Словом, чувствовал он себя невыспавшимся, и на этот раз даже больше, чем обычно. Просматривая список вызванных, он спросил, явился ли уже молодой писатель. Писателя среди ожидавших не оказалось. Следователь же хотел во что бы то ни стало допросить именно его и потому отправил за ним детектива, приказав ему держаться по отношению к писателю построже.

Детектив, строго улыбаясь, усадил молодого писателя в фиакр, доставил его на улицу Конституции и привел в кабинет следователя. Между прочим не только следователь, но и писатель — оба они в этот день были не выспавшиеся. Одно это уже не сулило ничего хорошего.

— Акош Селемен, — приторно-сладким голосом начал следователь, — ты не явился по моему вызову и был доставлен сюда под стражей. Это дает мне основание подозревать тебя в попытке скрыться от рук правосудия.

Селемен даже побагровел от возмущения. Ему тыкают и даже не предлагают сесть. Поэтому, не удостоив следователя ответом, он сам опустился на стул рядом со следовательским столом.

— Я не сказал: садись.

— Человека благородного сословия не принято заставлять стоять.

— Ты здесь у меня не как человек благородного сословия, а как обвиняемый. А потому веди себя подобающим образом.

— Я требую…

— Здесь ты ничего не можешь требовать. Встать!

Селемен встал, но следователю и этого было мало.

— Вынуть руки из карманов!

— Где хочу, там и держу.

— У себя дома. Но не здесь. Подумаешь!

Следователь хотел бы перейти к существу дела, но Селемен не желал отвечать на его вопросы.

— Будешь отвечать или нет? — спросил следователь.

— Не буду! — ответил писатель и направился к выходу.

— Стой! — завопил следователь, позвонил служителю, послал его за стражником, а затем по всем правилам отправил Акоша Селемена в следственную тюрьму. Случаю было угодно, чтобы никто из судебных журналистов не видел всего происходившего, иначе инцидент был бы тотчас же улажен. Но вышло так, что журналистам только после полудня стало известно о происшедшем. А вечером вся эта история угодила в газеты, да еще с резкими комментариями.

После этого в течение полутора суток разыгрывали комедию, которую разыгрывают всякий раз, когда чиновник, стоящий на нижней ступеньке служебной лестницы, допускает какую-нибудь оплошность.

Помощник прокурора, подписавший постановление об аресте, настаивал на содержании Акоша Селемена до суда под стражей. Вышедшие наутро газеты громко и пространно изобразили это решение как грубое попрание свободы печати.

Прокурор, не зная, что делать, ничего и не делал. И Акош Селемен провел весь день в каталажке. А наутро следующего дня депутация писателей и журналистов была уже в парламенте, здесь они провели демонстрацию протеста перед министром юстиции. Во главе депутации сначала хотели поставить одного пожилого депутата от оппозиции, который двадцать пять лет кряду сам был редактором и членом парламента. Однако он отказался возглавить депутацию. Он считал, что самым разумным было бы упрятать за решетку вообще всех молодых писателей за то безудержное бесстыдство, какое они насаждают в литературе. И тогда депутация, хоть и без особого восторга, обратилась с этой просьбой к Яношу. И он за какую-нибудь четверть часа уладил дело, причем не шаблонной речью в Купольном зале, из которой министр ровным счетом ничего не узнал бы о происшедшем и дал бы не менее шаблонный ответ, что он внимательно изучит вопрос и как можно скорее примет меры, а информацией, полученной от Прокеша и сообщенной министру в частной беседе, что эту кашу заварил один чересчур усердный чинуша.

Секретарь министра позвонил в прокуратуру, прокурор распорядился освободить Акоша Селемена, а Прокеш сказал Яношу:

— Вот ты и спас свободу печати. Свобода печати восторжествовала. Опасный инцидент ликвидирован.

Другая депутация была бы вообще серенькой и безликой, если бы не состояла из служащих почтовой сберегательной кассы, среди которых был и сам господин Рехниц.

Сначала эти господа явились к Яношу — нижайше просить его возглавить их депутацию. Эта депутация ни единым словом не обмолвилась и не смела обмолвиться, что видит что-либо общее между собой и бароном Яношем Фридецким. Рехница тогда еще не было с ними.

Зато в парламенте, среди прочих господ в сюртуках а-ля Франц-Иосиф, можно было видеть уже и Рехница; более того, бывший начальник Яноша слегка взволнованным голосом тотчас же сообщил ему:

— Это я посоветовал им обратиться к тебе, господин барон…

Таким обращением Рехниц хотел напомнить ему, что в свое время они были на «ты». Однако Янош с заметным холодком ответил:

— Благодарю вас, что вы посоветовали господам почтить меня…

После этого Рехниц больше не делал попыток говорить Яношу «ты» и даже начал слегка заикаться.

— Да, да… Это я сказал господам, что если кого и может беспокоить наша судьба, так это ваше сиятельство, человека…

— Это действительно так.

— …который не только понимает всю важность нашей службы, но и ее объем. И это при всей