Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

ты не можешь себе представить, насколько он изменился по сравнению с тем, каким был в Нью-Йорке, он ничего не хочет делать, ему абсолютно неинтересно писать здесь, я совершенно согласна с ним, потому что знаю, из-за чего он стал таким, вокруг нас самые упрямые в мире люди, самое непонятное, что ничего не меняется, что должно перемениться в этом мире, где столько ублюдков… он говорит, что ему больше не нравится ничего из того, что он сделал, что его живопись, сделанная в Мексике и частично в Соединенных Штатах, ужасна и что он впустую потратил свою жизнь и больше ничего не желает делать.

У Фриды дела со здоровьем были не намного лучше, чем у Диего. В 1934 году она по крайней мере три раза лежала в больнице: один раз ей удаляли аппендикс, затем был аборт на третьем месяце беременности и в третий раз – из-за ноги, которая беспокоила ее в Нью-Йорке, а сейчас стало еще хуже. «Моя [правая] нога все еще плоха, – пишет Фрида доктору Элоиссеру, – но с ней ничего нельзя сделать, и однажды я решусь на то, чтобы ее отрезали, чтобы она больше мне не досаждала». Ногу прооперировали в первый раз, процесс заживления шел очень медленно. Положение ухудшалось еще и тем, что депрессия и инертность Диего не давали ему работать и денег не было. Естественно, при всех этих несчастьях Фрида бросилась за утешением к сестре Кристине, которую в 1930 году, вскоре после рождения сына Антонио, бросил муж, и теперь она жила со своими детьми (и с отцом, Гильермо Кало) в голубом доме в Койоакане.

Сестры во многом дополняли друг друга. Фрида была яркой личностью, замужем за выдающимся художником, при этом сама одаренная художница с известностью, пришедшей к ней как к жене Риверы; с другой стороны, Кристину Господь благословил материнством. Она была живой, щедрой и невероятно женственной. На фреске, сделанной Риверой в 1929 году в Министерстве здравоохранения (кстати, по предложению самой Фриды Кристина позировала обнаженной для одной из аллегорий), Диего изобразил ее как символ роскошной сексуальности, пышной Евой с цветком в руке (который был похож на вагину), и обольстительный змей что-то нашептывал ей на ухо… «Она живет будто в безвоздушном пространстве, – чуть позже писала о ней Фрида, – она все еще вопрошает, что такое „Фуэнте Овехуна“ (пьеса испанского писателя-классика Лопе де Вега. – Примеч. авт.), и когда смотрит кино, всегда спрашивает: а кто это? кто убийца? кто эта девушка? – в общем, она не отличает начала от конца и в середине фильма обычно отправляется в объятия Морфея».

Наверняка Кристина не по злому умыслу предала сестру, хотя соперничество между ними и сыграло свою роль. Больше похоже, что ее очаровали. Ривера был великим маэстро и великим обольстителем, ему трудно было отказать.

Вероятно, он убедил родственницу в том, что отчаянно нуждается в ней. Без сомнения, так и было на самом деле, потому что доктор просил Фриду после аборта воздержаться от сексуальных отношений. И все-таки эта интрига, начатая так же случайно, как и прошлые интриги Риверы, была бессовестной и очень жестокой.

«Если я любил женщину, – писал Ривера в автобиографии, – то чем больше я ее любил, тем больше мне хотелось ее мучить. Фрида была наиболее очевидной жертвой этой отвратительной черты моего характера».

24 октября Фрида писала доктору Элоиссеру:

Я так настрадалась за эти месяцы, что трудно будет скоро прийти в себя, но я все сделаю для того, чтобы забыть, что случилось между Диего и мной, и жить так же, как жила прежде. Не думаю, что мне это совершенно удастся, так как есть вещи более сильные, чем чье-либо желание, но я больше не могу находиться в состоянии великой печали, в которое я впала, потому что шагаю семимильными шагами к неврастении того ужасного типа, который делает женщин идиотками и антипатичными, и я даже счастлива оттого, что сдерживаю свое состояние полуидиотки.

И 13 ноября:

Верю, что за работой я забуду все печали и стану чуть счастливее… Надеюсь, что моя глупая неврастения уйдет прочь и жизнь снова станет нормальной, – но Вы знаете, как это трудно, мне нужно проявить огромную волю, чтобы заставить себя писать или делать что-нибудь еще. Сегодня – день ангела Диего, и мы были счастливы, и есть надежда, что будет много таких счастливых дней в моей жизни.

26 ноября Фрида снова пишет, извиняясь за то, что не послала доктору рисунок, который обещала ему:

Я сделала несколько, все оказались страшными, и я решила их порвать и не посылать Вам дрянь. Затем я слегла в постель с инфлюэнцей и встала только два дня тому назад, и, естественно, первое, что я начала делать, был рисунок, но не знаю, что со мной случилось, я не смогла его сделать. Все получается не то, что мне хочется, и я даже вопила от злости, но ничего хорошего этим не добилась. Тогда я в конце концов решилась сказать Вам об этом и просить Вас простить меня за такую невежливость, не думайте, что это от моего нежелания сделать рисунок, но скорее от того, что я в такой печали, в такой тоске и т. д. и т. д., что даже не могу рисовать. Ситуация с Диего ухудшается с каждым днем. Я знаю, что во многом виновата сама, потому что не поняла с самого начала, чего он хочет, и сопротивлялась тому, чему нельзя было уже помочь. Теперь, после многих месяцев волнений, я простила свою сестру и думала, что при этом что-то изменится, хоть немного, но все получилось как раз наоборот. Вероятно, для Диего ситуация обернется к лучшему, но для меня это ужасно. Я оказалась в таком несчастном и унылом положении, что не знаю, как мне быть. Понимаю, что в данный момент Диего больше заинтересован в ней, чем во мне, и должна понять, что в этом нет его вины, и именно я должна пойти на компромисс, если хочу, чтобы он был счастлив. Но это стоит мне таких страданий, что Вы себе не можете этого представить. Все так сложно, что не знаю, как Вам объяснить. Думаю, Вы все поймете и поможете мне не докатиться до идиотских предрассудков, но тем не менее мне так хочется рассказать Вам все детали того, что случилось, чтобы немного облегчить мою боль…

Я верю, что скоро эти невыразимые несчастья пройдут и наступит день, когда я стану той же, что была прежде…

Пишите мне, когда сможете. Ваши письма доставляют мне великое удовольствие…

Теперь мы больше не можем делать того, что, как мы говорили, должны