Читать книгу - "Доктор Никто - Андор Габор"

из кафе «Поппер», пришлось уже в общей комнате заканчивать фразу, начатую в кабинете главного.

Дело в том, что сотрудники редакции за четверть часа, прошедшие с той минуты, как им стало известно о получении шефом баронского титула, пришли к заключению, что их Янош стал бароном, пристегнув старого Фридецкого четвертым рысаком в свою тройку.

— Жаль, что фамилию ему пришлось поменять, — заметил Ремете.

— Кому «ему»? — переспросил Шикорский.

— Кому! Кому! Шефу твоему! «Барон Никто» — звучало бы гораздо лучше.

— Не сметь перемывать кости хозяину, — сделал им замечание чуточку вопреки собственному убеждению Прокеш, уже усевшись за редакторский стол.

— Господин Пройдохеш, — тихо, спокойно, но с презрением произнес Ремете, обращаясь к Шикорскому.

Все же ему удалось изобрести такой вариант фамилии Прокеша, на который тот и не рассчитывал…

Глава двадцать вторая. Еще одна ночь

Тем временем у Адели с Яношем произошел такой разговор по телефону:

— Яношка, не говорите ни слова. Сейчас не говорите. Лучше вечером, когда я буду видеть ваше лицо.

— Вы приедете ко мне вечером?

— Приеду. После девяти, Яношка. Вместе поужинаем. Ну, не пугайтесь. Ваша гостья съест на ужин немного ветчины и выпьет, если найдется, капельку шампанского.

— А вам можно?

— Сегодня можно. Сегодня я провела сама с собой консилиум и разрешила себе шампанское. Пока, Яношка! Целую и говорю: до свидания.

Положив трубку, Янош еще некоторое время смотрел в пространство перед собой, откинувшись в кресле, потом долго рылся в бумагах на столе, рассеянно и не зная, что он ищет, пока в руках у него не оказался чистый лист бумаги. Он обмакнул перо в чернильницу и машинально вывел: «Баронесса Фридецкая».

Заметив это «есса», «ая», он тотчас разорвал бумагу.

Он купил на ужин холодных закусок, две бутылки сладкого французского шампанского и отправился домой. Адель уже ожидала его. Она была в желтом с лиловыми цветами шелковом халате, который давно еще привезла из дому на квартиру Яноша, но в последнее время, бывая здесь, ни разу не надевала его. Она уже успела накрыть небольшой столик на двоих и, когда Янош вошел, сидела в кресле, закрыв глаза.

— Здравствуйте, барончик, — сказала она Яношу. — Ну что вы скажете, хорошая я хозяйка?

— Вы уже накрыли стол?

— Конечно. Я даже хотела бы выставить серебро, будь оно у вас. Но не беда — будет! В Иванде я видела красивые, массивные столовые приборы с выгравированными фамильными монограммами. Все они достанутся вам по наследству. Увы, никакого другого наследства не предвидится.

— Адель! Неужели вы даже в Иванде побывали?

— А как же! По приглашению моего старого друга. Если бы кто-нибудь увидел меня там, меня тотчас же ославили бы, что я сделалась любовницей старика Фридецкого. А я хоть и любовница, но все-таки молодого, а не старого барона. Верно?

— Какого молодого? — переспросил Янош, еще не привыкший к своему новому положению.

— Молодого Фридецкого. Ваша!

Но Янош не рассмеялся ее шутке, а только сказал серьезно, с упреком:

— Скольких хлопот все это вам стоило!

— Ах, что вы, Яношка! Все шло как по маслу.

— Как мне вас отблагодарить?

— Никак. Вы сможете отблагодарить меня, если будете считать само собой разумеющимся все, что я сделала. Само собой. Кстати, это было совсем не трудно.

— Вы похудели.

— Не от этого, Яношка. Погода такая для меня не подходит.

— На Бриони вы так хорошо выглядели.

— Мне нужно жить либо на песке, либо на снегу. Но всегда под солнцем. А здесь ни того, ни другого, ни третьего. Вы — мое солнышко, и снег, и песок. Но вы-то как раз мне и противопоказаны. От вас я умерла бы…

— Опять вы так говорите?

— В сослагательном наклонении. Умерла бы! Но не умру, потому что скоро снова вернусь под горное солнце.

— Куда вы собираетесь ехать?

— В Татры. В Сеплак.

— Сеплак. «Прекрасная обитель». Но ведь там зимой работает только легочный санаторий?

— Туда я как раз и еду.

Наступила заминка. Янош молчал, потому что санаторий в Сеплаке всегда внушал ему страх.

— Поеду в санаторий, — продолжала Адель. — Там мне будет лучше. Привыкнуть лежать на солнце — очень легко. Со временем становится даже приятно. Все там, даже тяжело больные, соревнуются, кто сильнее загорит. Помните, какая красивая я вернулась с Бриони? Совсем черная.

От брионского загара не осталось и следа. Зато, приглядевшись внимательнее, можно было заметить, что Адель пришлось прибегнуть к помощи румян и пудры чтобы вернуть своей коже красивый цвет. Янош, конечно, ничего не сказал об этом Адели. И тем не менее она сама ответила на его мысли:

— Не сердитесь на меня, Яношка. Ведь, когда сходит загар, кожа становится такого странного цвета, что я стыжусь показаться на люди. Вы же знаете, раньше я никогда не пудрилась, не румянилась. Вы это знаете.

— Знаю, какая у вас гладкая, нежная кожа.

— Вы еще помните?

— Как можно спрашивать?

— Забыть так легко. Собственно, мы всю жизнь и собираем то, что потом будем забывать. Или, — добавила она чуть тише, — …или должны забыть.

Янош хотел прервать ее, но Адель закончила свою мысль:

— А когда мы забудем все или уже не о чем станет больше вспоминать, тогда… мы умрем…

— Адель! — с упреком произнес Янош, но она — наполовину для самой себя — добавила:

— …или когда слишком больно будет вспоминать.

И тут же вскинула голову.

— Ах, барончик, я совсем не для того приехала к вам, чтобы ныть. Сегодня здесь состоится праздничный ужин в честь посвящения вас в депутаты и сиятельные бароны. А также по поводу прощания с былым.

— Нам не с чем прощаться… — сказал Янош, снова прогоняя набегавшее на их небосвод облачко.

— Прощаться всегда есть с чем. Даже если это всего-навсего вчерашний день, минувший час, промелькнувшая только что минута, которая больше никогда не вернется. Яношка, Яношка! Ничто не возвращается. Нет даже смысла жить, когда подумаешь, что все в этой жизни бывает один только раз.

Янош не любил задумываться над такими вещами и не знал, что сказать в ответ. Но и Адель, которая могла бы и дальше перебирать черные четки грустных мыслей, тоже не стала этого делать. Она сказала:

— А может, именно потому и есть смысл жить, что все в жизни бывает один только раз?

— Да, потому, — задумчиво ответил Янош.

— Я, например, не знаю. Откуда же вам это известно? Вы не можете знать столько, сколько я…

— Почему?

— Потому… потому что человек очень долго ничего не видит. А потом вдруг прозревает. И это плохо, Яношка, плохо. Не желайте себе