Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

Фрида, разумеется, принимала участие во всей этой истории. Она присутствовала на всех демонстрациях – ее персональный протест выразился в том, что она вернулась к мексиканским нарядам после экспериментов с обычной одеждой и печатала на пишущей машинке бесконечные письма, которые диктовал ей Диего. Делая все, что было в ее силах, чтобы поддержать Диего, она была самым ярым его защитником. Через несколько месяцев после того, как Ривера потерпел фиаско, к ней на премьере фильма Сергея Эйзенштейна «Да здравствует Мексика!» подошел Нельсон Рокфеллер. «Как поживаете, Фрида?» – вежливо поинтересовался он. Фрида крутанулась на каблуках, взмахнула всеми своими юбками и демонстративно повернулась спиной. (Однако Фрида была реалисткой. На фотографии, сделанной в конце 1939 года, когда Рокфеллер был в Мексике – он собирал выставку под названием «Двадцать веков мексиканского искусства» для Музея современного искусства, – Фрида сидит рядом с ним за столом для ленча.)

Репортер газеты, который интервьюировал Фриду вскоре после увольнения Диего, писал:

Сеньора Диего Ривера, миловидная молодая жена художника, чью фреску было приказано разрушить из-за его коммунистических воззрений, опечалена, но не в отчаянии…

Она, похожая на девочку-испанку, с оливковой кожей, оленьими глазами, гибкая, грациозная, сидела на краешке софы в комнате, полной друзей, доброжелателей и ассистентов ее мужа; прикрыв уши от шума их оживленной беседы, она просто рассказала о своих чувствах по этому поводу…

Сеньора Диего Ривера считает, что Рокфеллеры поступили так, «потому что боятся общественного мнения», и она абсолютно уверена в том, что «миссис Рокфеллер, возможно, неважно себя из-за этого чувствует». «Они видели предварительные эскизы с портретом Ленина, более выразительным, чем тот, который на фреске, – сказала она, – и утвердили их».

«Рокфеллеры прекрасно понимали, что фрески отображали революционную точку зрения, – спокойно сказала она. – Они казались очень приятными, и всё понимающими, и всегда очень заинтересованными, особенно миссис Рокфеллер.

Мы два или три раза были приглашены к ним на обед и подолгу обсуждали революционное движение.

Миссис Рокфеллер всегда была очень мила с нами. Казалось, ее интересовали радикальные идеи – она задавала нам много вопросов. Вы знаете, она помогла мистеру Ривере в Музее современного искусства и по-настоящему сражалась за него».

Когда Ривере было приказано убраться с лесов в Рокфеллеровском центре, он объявил, что использует деньги, которые остались у него от выплат Рокфеллера, «чтобы написать точно такую же фреску в каком-нибудь подходящем здании, – я буду писать бесплатно, деньги понадобятся только на материалы».

Ему не предложили ничего подходящего, и в конце концов он решил вместо этого написать историю Соединенных Штатов, как она выглядит в революционной перспективе, на двадцати одной съемной панели в здании Школы новых рабочих, в доме № 51 на 14-й Западной улице, который скоро должен был быть снесен, он принадлежал организации лавстонитов[4].

3 июня, спустя месяц после истории в Рокфеллеровском центре, Фрида и Диего переехали в двухкомнатную квартиру в доме № 8 по 13-й Западной улице, ближе к тому месту, где Ривера работал. Диего было известно, что новая квартира дороже квартиры в «Барбизон-Плазе»; при его гордыне он не хотел дать понять, что Рокфеллер финансово ущемил его. В сентябре они снова переехали, в квартиру на четырнадцатом этаже отеля «Бривурт», на углу Пятой авеню и Восьмой улицы.

Между 9 мая, когда его выбросили из Рокфеллеровского центра, и 15 июля, когда он начал работать в Школе новых рабочих, Ривера слишком сильно страдал, озлоблялся и огорчался, чтобы писать. Друзья замечали, что часто у Фриды были красные от слез глаза. Но Ривера не бездельничал, хоть и не писал. Он читал лекции по искусству и о политике и не только занимался защитой своего положения в Рокфеллеровском центре, но также поддерживал участников других подобных ситуаций. 15 мая он обратился к студентам Колумбийского университета, полторы тысячи которых собрались на демонстрацию протеста против увольнения Дональда Хендерсона, экономиста, открыто объявившего себя коммунистом. Фрида, которая предпочитала дистанцироваться от подобных демонстраций – и рассматривала их скорее как театр, чем как действенный инструмент, – была на стороне Диего. За время пятичасовой демонстрации студентов били, разгоняли водой из брандспойтов, изображение президента университета сожгли, а статуе – символу университета завязали глаза и на черной драпировке, покрывающей гроб, написали: «Здесь лежит академическая свобода», и гроб поставили у подножия.

«The New York Times» писала: «Диего Ривера, художник, недавно изгнанный из Рокфеллеровского центра, и его жена Кармен обратились к студентам перед солнечными часами, где Ривера подстрекал студентов „вырвать управление университетом из рук доктора Николаса Мюррэя Батлера“».

Когда Ривера снова начал писать, в нем опять проявилась его обычная экспансивность. Луиза Невелсон, которую привела с собой в квартиру на Тринадцатой улице Марджори Итон, вспоминает: «Дом Риверы всегда был открыт по вечерам, и туда мог прийти каждый, кто хотел. Риверы не делали различий. Я никогда не была в таком доме, как дом Диего. Принцессы и королевы… одна дама, более богатая, чем Господь, – и рабочие, трудяги. Он не делал различия и обходился со всеми одинаково. Все было очень просто. Диего и Фриде это нравилось; в другом месте, в верхней части города, стоял бы привратник. Они были рады найти место, куда могли бы все приходить, и им не надоедало. И так каждый вечер приходили люди, и он вел всю банду в маленький итальянский ресторан на 14-й улице».

И Невелсон, и Итон, начинающие молодые художницы, были счастливы оказаться в компании с великим Риверой, хотя, для того чтобы соответствовать духу этой компании, они должны были принять ее «богемность». Получив приглашение прийти к шести часам, они заставали Диего дремлющим, Фриду едва одетой. Фрида, примеряя блузки и юбки, спрашивала у Диего его мнения. Затем она на полчаса исчезала, чтобы явиться в новом костюме. Когда она наконец была одета, наступала очередь Диего исчезнуть. После долгого лежания в ванне он внезапно заявлял: «Мы идем обедать» – и сопровождал трех молодых женщин в Чайна-таун или в ресторан в Гринвич-Вилледж, где к ним за стол подсаживались друзья.

Так однажды с Диего, Фридой, Невелсон и Итон обедали танцовщица Эллен Кернс и скульптор Джон Фланаган, который боготворил Риверу и любил часами наблюдать за его работой.

«Нам нравилось чем-то заняться, – вспоминает Невелсон. – Скажем, рассыпали сахар на белой скатерти. Кто-то начинал создавать композицию, затем вступал другой, брызгал вином, рассыпал перец, переставлял посуду, пока скатерть не превращалась в пейзаж. Диего получал удовольствие от таких развлечений».

И в самом деле, он любил получать удовольствие. Луиза Невелсон была красивой, оживленной, волевой женщиной тридцати с небольшим лет, разведенной, страстно преданной искусству. Вскоре она стала одним из помощников Риверы и написала экспрессионистский портрет маэстро, на котором он выглядел