Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

юбок. Я все еще бегаю как бешеная и ношу эти старые вещи. Тем не менее некоторые из женщин-гринго подражают мне и пытаются одеваться а la Mexicana, но – бедняжки похожи на капусту и, по правде говоря, выглядят абсолютно ужасно. Это не означает, что я в своих нарядах смотрюсь превосходно, но все-таки неплохо (не смейся)…

Скажи, что мне привезти тебе отсюда, потому что здесь так много восхитительных вещей и я не знаю, что лучше для тебя; но если ты захотела бы что-то особенное, только скажи, и я это тебе привезу.

Как только я прибуду, ты должна будешь устроить мне банкет с pulque (винцом) и quesadillas (пирожками), сделанными из толченых цветов, потому что стоит лишь мне об этом подумать, как начинают течь слюнки. Не думай, что я обязываю тебя встретить меня банкетом. Я просто напоминаю, чтобы ты не вытаращила глаза, когда я приеду.

Что ты думаешь о Рубесах и всех тех, кто был нашими друзьями? Расскажи мне какие-нибудь сплетни, потому что здесь никто со мной не сплетничает, а время от времени слухи оказываются очень приятными для уха… дальше следует тысяча тонн поцелуев, можешь большую часть оставить себе…

Фрида заканчивает письмо рисунком, на котором она стоит на фоне манхэттенских небоскребов. Она плачет, и на воздушном шаре написано: «Не забывай меня». Над ней печальное лицо солнца. Посреди рисунка корабль, плывущий по океану в сторону Мексики. Там – солнце улыбается.

Фрида тоскует, ей хочется уехать из Нью-Йорка в Мексику, это отчетливо видно на ее картине, названной «Мое платье висит там», которая мелом подписана сзади: «Я рисовала это в Нью-Йорке, когда Диего писал фрески в Рокфеллеровском центре». Картина была закончена после того, как Фрида вернулась в Мексику, и, поскольку в ней чувствуется влияние фрески Риверы в Радио-Сити, Фрида, несомненно, продолжала работать над картиной вплоть до отъезда из Нью-Йорка.

Точно посредине сложного образа, показывающего Манхэттен как столицу капитализма, а также и как центр нищеты и протеста в годы депрессии, висит Фридин теуанский костюм. Наряд, окруженный небоскребами, ровными рядами пустых окон, подвешен на бледно-голубой вешалке, на бледно-голубой ленте, темно-бордовый расшитый лиф и бледно-зеленая юбка с розовыми лентами и белыми оборками выглядят экзотическими и женственными. Платье без Фриды говорит, что оно может висеть и на Манхэттене, но она сама – где-то еще: она не хочет быть частицей Гринголандии. Хотя пустое платье в этой картине еще не стало тем мучительным символом, который позже обретут платья без человека в последующих работах, тем не менее одежды создают эффект присутствия. Фрида уже знала об эмоциональном воздействии одежды без ее хозяина.

В картине есть легкий намек на пародию. Фрида подшучивает над американской одержимостью чудесами сантехники и спортивными соревнованиями, помещая на пьедестал монументальный унитаз и золотой наградной кубок. Также она метит и в бизнес, религию и ужасающую эклектику во вкусах американцев. Большая красная буква S на стене церкви Святой Троицы превращает крест в знак доллара; красная лента связывает готическую церковную башню с дорическим храмом Уолл-стрит – Федеральным собранием; и на его мраморных ступенях Фрида помещает график, показывающий «Еженедельные продажи в миллионах»: в июле 1933 года дела в большом бизнесе пошли лучше, но народ – крошечные толпящиеся фигурки в самом низу картины – ничего от этого не выиграл. Телефон, огромных размеров, стоит на верхушке жилого дома, он – центр города, его сердце; черные провода протягиваются через окна, как необъятная циркулирующая, все связывающая паутина.

Так Фрида воспринимает Америку. Но при этом она говорит и нечто серьезное – об опустошенности человека и о бессмысленности человеческого существования в капиталистическом обществе – мусорный бак переполнен, там и бутылка с водой, и матерчатый игрушечный заяц, и бутылка со спиртным, и платье с оборочками, пропитанное кровью, кость, клубок внутренностей, что-то похожее на человеческое сердце и самое ужасное из всего – окровавленная рука.

Любопытно, что в картине нет живых действующих лиц. Центральное положение в сцене занимает платье художницы. Ей противостоят автоматы. На ступенях Федерального собрания разместилась статуя Джорджа Вашингтона как напоминание о революционном прошлом. На доске для объявлений кинозвезда Мэй Уэст в какой-то из ролей. В то время как Фрида работала над этой картиной, Ривера в беседе об американских идеалах красоты («Мост Джорджа Вашингтона, хороший автомобиль или другая эффективно действующая машина») сказал, что Мэй Уэст как образец человеческой красоты есть «самая красивая машина для жизни из всего, что я когда-либо знал – к сожалению, только на экране». Фрида представляла себе это по-другому. Она поместила Мэй Уэст рядом с церковью, с ее долларовым окном, потому что кинозвезда тоже представляет собой фальшивую ценность – тщеславие, роскошь, преклонение перед известностью. Ее роскошность эфемерна: край доски, на которой она изображена, отваливается от рамы, а здание внизу – в огне.

Нижнюю часть картины Фрида отдала «массам», множеству точечных голов и шляп, образующих очередь за хлебом, толпу демонстрантов, солдат на параде и зрителей на бейсболе. На холст приклеено более двадцати фрагментов фотографий и бумажных вырезок, это сделано очень обдуманно и с большим смыслом. Кое-где нанесено множество пятнышек, которые похожи на жизнь под микроскопом. Все эти точки и шляпы выражают идею микрокосмоса и макрокосмоса, великую непрерывность существования, столь важную для Фриды и Диего.

На вершине всего вздымает факел статуя Свободы, это сатирическое напоминание о том, что значили Соединенные Штаты в лучшие дни. Единственная вещь, которая не принадлежит этому миру, – Фридино платье.

Осенью, когда дни начали укорачиваться, Фрида и Диего заспорили – оставаться им в Нью-Йорке или возвращаться в Мексику. Как-то Люсьен Блох и Стефен Димитрофф застали их в момент жаркого разговора, когда Ривера схватил одну из своих картин на холсте, изображающую кактусы в пустыне, и закричал: «Я не хочу возвращаться к этому!» Фрида отвечала: «А я хочу вернуться к этому!» Тогда Диего схватил кухонный нож и на глазах испуганной жены и друзей в клочья изрезал картину. Когда Люсьен хотела попытаться остановить его, Фрида ее удержала. «Не надо! – закричала она. – Он тебя убьет!» Распихав по карманам лохмотья холста, Диего, величаво ступая, вышел из квартиры, не слыша проклятий, которыми сыпала Люсьен на своем родном французском. «Фрида дрожала целый день, – писала Люсьен в дневнике. – Она не могла перенести утерю картины. Она сказала, что это жест ненависти по отношению к Мексике. Он чувствует, что должен вернуться в Мексику из-за Фриды, потому что ей плохо в Нью-Йорке… Она должна признать, что ее обвиняют».

Наконец в начале декабря фрески в Школе новых рабочих были закончены. 5 декабря дали прощальный вечер. 8, 9