Читать книгу - "В тени восьмиконечного креста. Мальтийский орден и его связи с Россией - Петр Стегний"

немедленно, чтобы не быть арестованным. Он просил меня также информировать Его императорское величество обо всем, что произошло, не ставя ему это в вину. Предательство было слишком хорошо скоординировано и исполнено, чтобы избежать столь печального конца. Заверить Его императорское величество в чувстве глубокой признательности, которую он будет испытывать до конца своих дней. Сейчас, более чем когда-либо, он надеется на Его августейшее покровительство и справедливость.

Я, со своей стороны, счел своим долгом посоветовать ему попытаться отправиться в Россию, где учреждение Ордена уже состоялось, добавив, что он может полагаться на протекцию и благожелательность Его императорского величества. Поскольку к нам подходили, он обнял меня и сказал, что попытается, если это окажется возможным, направить мне письмо в Неаполь, чтобы еще раз подтвердить чувство дружбы, которое он ко мне испытывает. На этом мы расстались, обливаясь слезами. Я покинул его с тяжелым чувством» (л. 81–81 об.).

Паспорт от Александра Бертье мне принесли, когда я обедал у себя дома с бальи де ля Тур де Сент-Кэнтеном. Поскольку срок его действия истекал в три часа, я поспешил в порт вместе с Топчевским. В 5.30 пополудни, за полчаса до прибытия Бонапарта на Мальту, мы на веслах вышли из порта. На мачте моей эспероннары развевался флаг Ордена, на корме я распорядился, чтобы успокоить французов, установить белый флаг. Впрочем, в царившей в этот час в порту суете нас никто не остановил.

На этом заканчивается рассказ Охары о своем пребывании на Мальте. До Неаполя он благополучно добрался через 10 дней с заходами в Сиракузы, Катанью и Мессину. Помимо Топчевского, Охара взял с собой астраханского татарина (имя его он не называет), которого выкупил из плена на Мальте. Из российских подданных он не смог захватить с собой «грека Семена Егорова», купца из Херсона, приехавшего на лечение в госпиталь Мальтийского ордена.

И последний штрих. Курьер графа Литты, выехавший с Мальты через пять-шесть дней после Охары, рассказал ему, что наш старый знакомый Гвильельмо Лоренцо был представлен Наполеону, который, будучи наслышан о его подвигах, предложил ему командовать французским галиотом. Лоренцо ответил, что поскольку на службе у России он был полковником, то дать согласие на такое понижение не может.

Рассказ Охары, как нам кажется, нуждается в некоторых пояснениях, связанных со спецификой дипломатической переписки в целом и в просвещенном и коварном XVIII в. в особенности. При оценке его достоверности как исторического источника необходимо принимать во внимание следующие моменты.

Во-первых, не надо забывать, что Охара, направлявший свои наиболее важные донесения, включая «журнал», канцлеру Безбородко, понимал, что они будут немедленно доложены императору или даже прочитаны им. С учетом интереса, который Павел питал к Мальтийскому ордену, Охаре было предоставлено право личного доклада императору. Вполне эксклюзивное право, которым с большой осторожностью (и гораздо реже) пользовались даже послы в ведущих европейских столицах. Отсюда — неизбежная «подгонка» его донесений под августейшие вкусы и настроения. Особенно заметна она при передаче слов Гомпеша, предназначавшихся для доклада Павлу. Передавая их, Охара использует одни и те же формулировки, как бы загоняя живую речь великого магистра в прокрустово ложе придворного политеса. Это не означает, что комплименты Гомпеша в адрес Павла являются плодом воображения посланника. Они, несомненно, произносились, но, скорее всего, тоном ниже, а возможно, и перемежаясь с упреками в фатальном запаздывании обещанной помощи.

Есть, впрочем, в «журнале» и пассажи, в достоверность которых трудно поверить. Это прежде всего относится к описанию Охарой реакции орденского Совета на решение Павла о создании православных командорств «в пользу российского дворянства». Вполне очевидно, что двухнедельная пауза, взятая Гомпешем перед тем, как вынести этот вопрос на обсуждение Совета, понадобилась ему для обеспечения хотя бы видимости поддержки Орденом такого неканонического с точки зрения католической церкви решения.

Во-вторых, при чтении «журнала», да и реляций посланника на высочайшее имя нас не покидало ощущение, что целый ряд острых вопросов отношений между Россией и Мальтийским орденом их автор оставляет за скобками. Неясно, в частности, в какой степени линия Гомпеша на сближение с Россией пользовалась поддержкой внутри орденского Совета. Обходит Охара вниманием и содержание «второй конвенции», не усилившей, надо думать, позиции Гомпеша в Ордене накануне решающих событий июня 1798 г.[228] Непонятны и зигзаги в поведении великого магистра после появления Наполеона под стенами Валетты: их, в частности, обращение к испанцам за посредничеством при начале переговоров о капитуляции можно логически объяснить только широким недовольством в Ордене перспективами учреждения «схизматического» приорства в России (испанские рыцари так и не признали провозглашения Павла великим магистром в ноябре 1798 г.). Но Охара об этом молчит, не замечая, насколько неубедительной выглядит в такой редакции позиция Гомпеша.

В-третьих, российский посланник рисует явно приукрашенный портрет Гомпеша. Между тем великий магистр был вынужден лавировать между различными партиями, представленными в Ордене, и в силу этого начал утрачивать контроль над положением задолго до прихода французов. Сомнительно выглядит он и как главнокомандующий — в этом смысле показательна его уверенность, что Орден выдержит любую осаду в течение 18 месяцев. Но в том же свете предстает и Охара, солидаризировавшийся с такими оценками.

И все же его «журнал» — исключительно ценный источник. Он убедительно доказывает, что в Петербурге и Павел, и рыцари, принявшие решение о низложении Гомпеша, были детально информированы о фактическом ходе событий из источника, находившегося в эти дни рядом с великим магистром.

ШЕВАЛЬЕ О’ХАРА В НЕАПОЛЕ И ТРИЕСТЕ

Свою первую реляцию императору после капитуляции Мальты Энтони Охара отправил из Неаполя 17(28) июня 1798 г. с возвращавшимся в Петербург курьером Дж. Литты. Причины быстрой и бесславной сдачи Мальты он, как и в «журнале», отправленном с тем же курьером, связывал с «коварными интригами и предательством — единственным оружием, которым воспользовался Бонапарт, чтобы стать хозяином Мальты». Указывал он также на «отсутствие на острове достаточного числа регулярных войск, страх и замешательство, которые революционная партия сумела посеять среди мальтийцев и многих рыцарей, ставших ее жертвами». Сыграли свою роль и «ложные тревоги, заканчивавшиеся массовыми побоищами, неоднократно вспыхивавшими повсюду, в том числе и перед окнами дворца великого магистра». Всю ответственность за капитуляцию Охара возлагал на мальтийцев, вынудивших великого магистра и Совет пойти на переговоры с французами. Текста ее на тот момент у него еще не было[229].

В донесение Безбородко, отправленное в тот же день, Охара включил и информацию, полученную им от Дубле: «Несколько человек заверяли меня на Мальте, что при обсуждении статей этой отвратительной капитуляции Бонапарт утверждал, что у