Читать книгу - "Доктор Никто - Андор Габор"

ему пришлось говорить, он наверняка смог бы только невнятно лепетать. Но в его речах не нуждались. Собственно, весь застольный разговор и состоял только из диалога Эльзы с доктором Розой, а еще точнее — из пространных, спокойных монологов доктора, непринужденно легких, произносившихся очень интеллигентным тоном и лишь изредка прерываемых вопросами или замечаниями Эльзы. Старики Готхельфы подремывали, едва прислушиваясь к разговору, Эмма скучающе играла веером, а Янош улавливал лишь обрывки докторских речей. Не потому, что он не понимал слов. Слова как слова. Но их смысл был совершенно обратный тому, о чем ему до сих пор доводилось слышать или думать.

— Нет, Эльзушка, — доносился до него голос доктора Розы, пока Янош мог еще следить за его речами, — в том, что я говорю или пишу, а сейчас преподаю там, в Коложваре, трем жалким студентам, которые случайно забредут на мою лекцию, нет ничего нового. Все это уже было когда-то и кем-то придумано и сказано. Но философы минувших времен распространили уже столько ошибочных идей, заблуждений, ложных истин, что когда они случайно наталкивались на какую-нибудь правильную мысль, то и она терялась в грудах общего хлама, так и не получив развития. Я неохотно говорю об этом в обществе, а молоденьким барышням тем более: постоянно ощущаю неловкость от того, что моим так называемым учениям верят лишь потому, что я — светский человек, молод, хорошо одет, не ношу бороды и не горланю во всю мочь, как какой-нибудь борец за справедливость, а говорю спокойно и мягко, словно о чем-то поверхностном и несущественном, как будто веду обычный салонный разговор.

— В этом что-то есть, — подтвердила Эльза.

— И еще: я всегда боюсь, вдруг мои слушатели окажутся милыми, неискушенными людьми и пойдут ложным путем, не тем, о котором я говорю. И сделают, к примеру, такие выводы, которые я считаю преждевременными. Скажем, я утверждаю, что семья — это отнюдь не священные узы, а некий скорее плохой, чем хороший союз, основанный на инстинктивном эгоизме. Да еще начну убеждать в этом своих собеседников. А мне то и дело мерещится, что вдруг какая-нибудь курсисточка из Липотвароша на другой же день заявит об этом своим родителям и повергнет их в отчаяние. Или когда я говорю, что государство — в его нынешнем виде — приносит только вред, как организация, которая возникла на фундаменте тысячелетних глупостей, переложила максимум тягот на плечи своих граждан, а приносит им лишь минимум пользы, то я всегда боюсь, что найдется человек, который решит, что уже завтра нужно уничтожить кого-то или взорвать что-то в системе государственного аппарата…

Тут либо спираль его мысли взвилась еще выше, либо у Яноша закружилась от выпитого голова, потому что в глазах у него вдруг потемнело и он уже ничего больше не видел, кроме блестящих глаз Эльзы, устремленных на доктора Реже Розу. Помимо желания поцеловать ее глаза, у него теперь возникло и другое: изо всей силы хлестнуть по детской мордашке доктора, да так, чтобы у него вылетели сразу все зубы, а губы вспухли, и он уже не смог бы больше говорить, а Эльза не стала бы больше смотреть на его омерзительную, вспухшую, беззубую рожу и слушать его. Вот что надо было бы сделать, и тогда все было бы хорошо.

Около двух часов ночи госпожа Готхельф встрепенулась и негромко сказала Эльзе:

— Дети…

— Да, конечно. Уже два, — ответила та. — Сейчас мы отправим гостей по домам. Я, конечно, готова хоть до утра слушать доктора курьерских поездов, но у нас уже все спят. Даже наш Красавчик.

— Ничуть, — отозвался Янош. — В самом деле, все интересно… очень интересно, что господин доктор…

Но все уже поднялись и начали прощаться.

По лестнице Янош спускался последним, так как был нетверд на ногах. Он шел и думал, что не мешало бы спустить курьерского доктора с лестницы, пусть тот свернул бы себе шею.

По улице они некоторое время шли вместе.

— Мы за целый вечер так и не поговорили о ваших выборах, — сказал доктор Роза, — а между тем для вас это, вероятно, наиболее интересная тема. Когда выборы?

— Завтра, — отвечал Янош, и только после этого у него мелькнуло в голове, что ведь и в самом деле завтра выборы в Тоофалу и ему нужно было бы думать весь вечер о них, а не о красных губах Эльзы.

— И вы здесь, а не в своем избирательном округе?

— Здесь. Там… там я не нужен.

— Округ правящей партии? Вотчина, так сказать?

— Что-то в этом роде, — нехотя отвечал Янош.

— Да, печальны дела у нас в Венгрии, — заключил Реже Роза.

С неба моросило что-то мокрое и холодное. Янош с удовольствием снял бы шляпу, чтобы немного остудить голову, но постеснялся. А свежий воздух еще больше пьянил его, и потому когда мимо загромыхал извозчик, Янош его остановил.

— Могу подвезти, — предложил Янош доктору.

— Спасибо, — принял приглашение тот и назвал адрес. — Улица Кальмана, семь. Я не отказался от своей будапештской квартиры ради Коложвара. А там останавливаюсь в отеле, — пояснил он Яношу.

— Да, да в Коложваре, — забормотал себе под нос Янош. — А когда вы станете ординарным профессором, что тогда?

В голове у него вдруг мелькнуло: надо бы кому-то подсказать, чтобы этого молодчика покрепче привязали к Коложвару. Эта мысль — «похлопотать» за кого-нибудь — родилась у него впервые. Однако доктор ответил ему:

— Дальнейшие ученые звания я уже не хочу получать в Коложваре. Я и на экстраординарного там согласился только потому, что надо же было где-то начинать профессорскую карьеру.

Больше они не разговаривали: пролетка совершенно заглушала своим громыханием их голоса.

Возле дома № 7 на улице Кальмана доктор Роза вышел, а Янош, обернувшись ему вслед, успел разглядеть, что на первом этаже дома находится аптека: на стене, рядом с парадным, на большой стеклянной вывеске красовался намалеванный золотом греческий профиль, а за ним, вокруг двух скрещенных палок, обвились змеи.

— Спасибо! — издали крикнул ему доктор и позвонил. Янош назвал извозчику свой адрес, и они поехали дальше. Оглянувшись еще раз, он снова подумал, что этого философа с детским личиком все-таки следовало бы разок приложить головой об стенку.

Дома он сразу же уснул и, как мы уже знаем, проснулся около десяти часов с головной болью.

В дверь постучали. Догадавшись, что это горничная, Янош крикнул недовольно:

— Чего вам, Ката?

— Телеграмму принесли, барин, — сказала Ката, входя в комнату. Янош начертал большую, размазанную букву «Н» на квитанции о вручении и еще какие-то закорючки и, взяв с тумбочки монету в двадцать