Читать книгу - "Доктор Никто - Андор Габор"

так в канун выборов мы по сто двадцать пять платили, а перед закрытием участков и по двести. Гуляшных тоже не будет, — продолжал он.

— Э, нет, Игнацушка, вот этого делать нельзя. Гуляшные, — снова пояснил губернатор, — это деньги, которые идут на порцию гуляша и кружку вина для каждого, кто бы ни заглянул в любую корчму в округе со дня объявления выборов до объявления результатов.

— Как будет с вымпелами? — спросил Грюнштейн.

— Не может быть и речи. Десяти тысяч на это, ясно, не хватит. Устроим нашему другу хороший единогласный результат. Без всяких контркандидатов и точка…

— Тсс, ваше превосходительство! — перебил губернатора Грюнштейн, подняв руку. — Это плохо, сударь. Конечно, из господ никто не выставит своей кандидатуры, если вы скажете, чтобы не было никаких контркандидатов. Но вдруг какой-нибудь сапожник или столяр возьмет да и выкрикнет в каком-нибудь «Читательском кружке»: «Да здравствует такой-то или такой-то, наш дорогой кандидат!» Тогда наше дело труба. Нам придется так сорить деньгами, что этих десяти тысяч не хватит и на полчаса предвыборной кампании. Так что, ежели его превосходительство желает чтобы господин редактор стал депутатом за десять тысяч крон, контркандидат нужен заранее. Хороший такой кандидатик с программой сорок восьмого года.[34]

— Что-то, дядя Игнац, я не вижу такого кан…

— Тсс, ваше превосходительство! — снова перебил губернатора Грюнштейн, подняв руку. — Дайте же мне договорить. Сделаем контркандидатом Петера Липика, писаря Тоофалвинской сельской управы. Он сторонник программы сорок восьмого года, но его так презирают земляки, и мужики и городские, что даром за него не станет ни один голосовать, даже ради Иисуса Христа. Зато оппозиция уже не станет выставлять никакого другого контркандидата. А у Петера Липика как раз сгорела мельница. Так что денежки ему нужны. Дадим ему три тысячи крон на вымпелы. Но он ведь и гроша не выпустит из своих когтей. Вместо вымпелов купит строевой лес и дранку на крышу для новой мельницы.

— А остальные четыре?

— За три тысячи устроим для господина редактора вымпелы. Одну оставляю своей Берте.

— Игнац! Собственной жене?

— Тсс, ваше превосходительство! Моей Берте с каждых выборов полагается одна тысяча. Если ваше превосходительство говорит Грюнштейну: «Дружище, вот этот господин должен стать депутатом от Тоофалу за десять тысяч», — он им станет. Сам Игнац Грюнштейн медного гроша не собирается нажить на этом деле. Но как моей Берте объяснить, что она должна лишиться тысячи крон, которые она всегда получала? Не правда ли, глубокоуважаемый господин редактор?

Рыбари захохотал, а Янош смирился с такой арифметикой.

— Ну что ж, мой дорогой Грюнштейнчик? — протянув руку патриарху тоофалвинских избирателей, спросил Рыбари. — Договорились?

— Быть по сему, ваше превосходительство! Живы будем, не помрем.

— Э-э, до смерти еще далеко, мой милый Игнац, а?

На что здоровяк-еврей уже более серьезным тоном ответил:

— Чего не знаем, ваше превосходительство, того не знаем. Очень уж приветливо раскланиваются со мной кладбищенские акации в Тоофалу, когда я вечерком на своем Серке проезжаю мимо. Ну, с богом, господа.

Грюнштейн-Хромульский ушел.

— За этого мы можем быть спокойны, — сказал Рыбари. — Так что, братец, хоть я и готов удерживать тебя здесь до скончания века, можешь спокойно возвращаться в Будапешт, когда угодно. Знаю, у вас, газетчиков, каждая минута на счету. За исключением тех, что отведены на катание с гор в Татрах с красотками в желтых шубках. Виделся с той поры с госпожой Циллер? Да что там спрашивать. Курортные знакомства, что мартовский снег, вчера были — сегодня растаяли. Словом, поужинаешь с нами, а там скажешь, как долго собираешься у нас гостить…

— Программная речь не нужна? — спросил Янош.

— На кой черт? Грюнштейн и без речи знает твою программу: «ты — мой друг». А здешнему мещанину сколько ни излагай свою программу, он все равно как был левым, так левым и останется. Даже получив от тебя денежки и даже когда жандарм будет за ним присматривать, чтобы он голосовал за тебя.

— Ну, если мне можно уехать, дорогой дядюшка, то я бы уже завтра и отправился в дорогу.

— Ладно, завтра еще пообедаешь с нами, а там можешь ехать с богом, братец.

По этой программе они и действовали.

Рыбари распорядился принести из гостиницы дорожную сумку Яноша, за ужином представил гостя своему семейству, заметив при сем, что это тот самый замечательный человек с курорта в Татрах, о котором он им столько рассказывал. А на другой день с двенадцати до половины второго все семейство взяло его под такой перекрестный огонь угощений и уговоров, что, несмотря на упорное сопротивление, желудок он себе все же испортил. После чего ему разрешили отбыть на вокзал в экипаже, с лакеем в разукрашенном шнуровкой мундире на козлах.

Глава двадцать первая. Янош снова пошел в гору. Как и до сих пор, он в этом не повинен. Он слегка удивлен, но потом смиряется с тем, что должен взбираться все выше и выше

Через три недели после поездки в Капошвар, в один из мерзких дней в начале ноября, Янош проснулся около десяти часов с легким головокружением. Накануне он ужинал у Готхельфов, и весь вечер его не покидало ощущение, что ужин был затеян исключительно ради доктора Реже Розы и что доктор, как показалось Яношу, интересуется совсем не Эммой и что не Эмма — как тоже показалось Яношу, — а Эльза вся сияет от радости и удовольствия, внимая с горящим взором доктору.

До полуночи гостей было много: музицировали, играли в карты, шумели. Потом осталось только семейство — Готхельфы старшие и обе дочери, — да еще доктор и Янош, который никак не мог заставить себя уйти, хотя удерживали его лишь так, для проформы. Они сидели в углу салона в креслах, обитых желтым шелком, под большим желтым торшером, и Янош был занят пристальным рассматриванием Эльзы, пытаясь убедить себя в том, что она не красива. Когда же после четверти часа усилий это ему уже почти удавалось, его вдруг бросало в жар, к голове приливала кровь, и все плоды пятнадцатиминутных усилий сметало одно неодолимое желание: запрокинуть назад ее некрасивую, кудрявую головку и целовать, целовать этот большой красный рот, да так, чтобы у нее дух захватило. Так, наверное, и надо было поступить, и тогда все было бы в порядке.

На маленьком столике перед ними стояло шампанское, которое Эльза сама подливала в бокалы. Старики не пили, барышни и доктор лишь самую малость. Зато Янош если уж поднимал бокал, то выпивал его до дна. И все больше пьянел. Если бы