Читать книгу - "Доктор Никто - Андор Габор"

филлеров, протянул ее горничной, после чего прочитал телеграмму.

В ней было:

«Петер Липик отказался. Вас выбрали единогласно. Поздравляю, мой друг».

Вместо подписи «Рыбари», аппарат Морзе отстучал: «Рыбаки».

Янош снова уронил голову на подушку. Слегка задумался: что же произошло? А все, что надо. Он — депутат. Адель добилась своего, «выбила» для него мандат. Ему хотелось с любовью думать об Адели, но в душе его в связи с этим именем родились лишь какие-то неясные чувства. Тогда он попытался вызвать ее образ в своем воображении, вспомнив вкус ее губ. Но и это не удалось. Словно он никогда и не держал в своих объятиях тело этой женщины, то ослепительно-белое, то бронзово-золотое. Единственное, что удалось ему вспомнить, был запах ванили. Но этот запах не воскресил в нем никаких желаний. И чем настойчивее он заставлял свое воображение воссоздать желанный женский образ, тем отчетливее вместо белого тела Адели перед ним вырисовывалось другое — в черном купальнике и с черными кудрями вместо белокурых локонов. И он подумал, что известие об избрании его депутатом будет лишь тогда иметь хоть какую-то ценность, если он тотчас же сообщит об этом Эльзе. Эльза обрадуется и поцелует его. Эта мысль сразу же подхлестнула его воображение. И вот он уже запрокидывает назад курчавую головку, склоняется над ней и медленно приближается губами к алому рту так, как рисовалось его воображению вчера. Во рту у него сделалось сладко, и с этой мыслью он снова заснул. Ему долго снился утомительно-сладостный любовный сон, и разбудил его лишь новый стук в дверь.

И опять это была горничная — с новой телеграммой в руках. Он опять расписался в получении и, опять дав ей монетку, принялся читать. На этот раз телеграмма была из Вены. И была она длиннее:

«Дорогой друг, с радостью извещаю тебя, что наш замечательный председатель партии барон Тихамер Фридецкий с высочайшего соизволения усыновил тебя. Надеюсь, что к моменту получения сего известия ты уже избран депутатом от Тоофалвинского округа».

Под телеграммой стояла подпись премьер-министра.

Янош изумленно уставился опухшими от сна глазами на бумажку.

Он был буквально оглушен. Будто его стукнули по черепу молотком. И, как отзвук этого удара, в ушах у него отдавалось одно только имя:

— Адель!

Так вот что подготовила она для него! Вот та обитель, в которой ему предстояло поселиться.

Его воображению предстал грандиозный дворец, что-то вроде Национального музея, с величественно-простыми стенами, монументальными колоннами и очень ярким светом внутри. Удручающе широкие мраморные лестницы вели в него, множество лестниц, поднимавшихся высоко-высоко. А он стоит у самого их начала и смотрит вверх устало и в отчаянье, что ему не взобраться туда. Впервые в жизни он столь остро ощутил несоответствие своей личности и грандиозности происходящих с ним событий. Это вызывало у него головокружение.

Затем в голову постучалась новая мысль: куда же ему теперь с этими новостями? И самое горячее желание вновь подсказало — беги к Готхельфам и представься:

— Барон Янош Фридецкий!

Все еще ошеломленный полученными известиями, он выкупался, оделся и наконец принял решение, что прежде всего он отправится к Прокешу выслушать его трезвые речи; они помогут ему преодолеть это пьянящее головокружение.

Прокеш жил по-прежнему в той же самой квартире, куда однажды заявился Янош с нежданным известием. Только на этот раз воздух на лестнице ветхого дома ввиду сырой осенней погоды был еще более затхлый. И хозяйка Прокеша, так же как и в прошлый раз, не хотела его впускать, и так же, как тогда, Яношу пришлось разбудить спавшего хозяина.

— Я знаю, почему ты пришел, — сказал Прокеш.

— Нет, не знаешь.

— Как не знать. Ты стал депутатом. Ну, конечно же, стал. Я был убежден, что станешь. Хотя метранпаж все время приносил нам репортажи с собраний избирателей, проводившихся оппозицией в твоем округе, я тебе их даже не показывал. Знал: пустяки все это. Будь это на войне, я бы сказал: его и пуля не берет. Поздравляю, старина. Сейчас скажу, что тебе нужно сделать.

— Но я не поэтому пришел.

— Нет? Провалился? Не может быть.

— Ну что ты! Совсем нет.

— А я что говорю?

— Но я и еще кое-кем стал.

— Что за чертовщина? — вырвалось у Прокеша. — Неужели сразу и министром?

— Нет. Бароном.

— Кем? Кем ты стал?

— Бароном.

Прокеш разинул рот. Потом сказал:

— С ума сойти! Как же это? Почему? Купил титул? Но у тебя же нет денег. Так что сам ты не мог. Кто же тогда? С ума сойти!

— Не купил! Получил. Меня усыновили.

— Кто? Какой-нибудь еврей?

— Нет.

— Так кто же?

— Барон Тихамер Фридецкий.

Прокеш, как был в исподнем, выпрыгнул из-под перины и свесил с кровати тощие ноги.

— Невероятно! Погоди, дай мне собраться с мыслями. А, впрочем, чего собираться, когда их попросту нет? Так, значит, ты теперь барон Фридецкий?

— Он самый.

— Голова кругом идет. Все как в тумане. Передо мной командир отряда дворянского ополчения, член верхней палаты, отпрыск старого аристократического рода, потомок основателей Венгрии…

— Он, он, — кивал Янош.

— По этому поводу я бессилен что-либо сказать. Отложим на время. Это выше моего понимания. Люди поднимаются наверх по лестнице, по стремянке, на лифте. Но это не тот случай. Это не лифт — это самолет. Так что давай отложим. Вернемся на твердую почву реальной жизни. Обсудим пока вопрос о твоем депутатстве. Пардон, у меня даже глотка пересохла.

Янош встал, налил в стоявший на умывальнике стакан воды, заметив при этом:

— Отдает зубной пастой «Одол».

— Не беда. Дома я еще никогда не пил воды. Воду я могу выпить только по такому поводу, что ты теперь не просто депутат парламента, а еще и барон. И не просто барон, а барон Фридецкий. Такое случается в жизни всего раз, так что я готов хватить даже воды для полоскания.

Прокеш выпил воды. Потом снова спрятал тощие ноги под периной и уже более спокойным голосом произнес:

— Ваше сиятельство, в этот священный час…

— Брось дурачиться.

— И не думаю. Ты ведь для меня первый сиятельный барон, кому я всерьез с полным основанием могу говорить «ты». Так что поздравляю с этим титулом вовсе не тебя, а себя. До сих пор я мог быть с аристократами на «ты» лишь en passant.[35] Мне вдруг говорили «ты», я отвечал тем же, но осторожненько, не подчеркивая, чтобы было не очень заметно. Теперь же я уверенно могу тыкать настоящему его сиятельству.

— Это кому же?

— Тебе.

Янош засмеялся, а Прокеш продолжал:

— Твое сиятельство