Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

открыто заявляла, что считает театр глупостью и предпочитает пойти в Бруклин, чтобы посмотреть фильм из серии о Тарзане. Фрида и Диего «чуть не плакали», так чувствительны были они, слушая классическую музыку, – это вспоминает Люсьен Блох. Во время представления произведения ее отца под названием «Священное богослужение» Диего заснул. В другой раз, при исполнении Чайковского, Люсьен и Фрида «вели себя как отвратительные хулиганы, рисуя и делая бумажных птичек и безудержно хихикая – и это в Карнеги-холле!»

Нечего удивляться, что Диего заснул на концерте. Работая по четырнадцать-пятнадцать часов в сутки, он решил открыть новую фреску к 1 Мая, празднику трудящихся. Но с приближением дня открытия начались неприятности. Притом что Диего не делал секрета из своих политических убеждений, он и не желал идти ни на какие уступки по поводу того, что фреска должна быть расположена напротив главного входа в Рокфеллеровский центр. Левая часть картины изображала Соединенные Штаты, с кутежом уолл-стритовских бизнесменов, с безработными и демонстрантами, разгоняемыми конной полицией. Правая часть воссоздавала коммунистическую утопию, с рабочими, крестьянами, солдатами, спортсменами, учителями, детишками с матерями, объединившимися в строительстве нового мира.

Очевидно, мысль о том, что капиталисты могут стать мишенью неуемного коммуниста при оформлении одного из известнейших в мире городских комплексов, по сути монумента успехам капитализма, не приходила в голову молодому Нельсону Рокфеллеру, который в качестве вице-президента Рокфеллеровского центра подписывал контракт. Он сам определил высокопарную тему фрески: «Люди на перекрестке смотрят с надеждой в новое и лучшее будущее». Его представители одобрили эскизы. Ему понравились фрески Риверы в Детройте, и, когда он приходил посмотреть, как продвигается работа, всегда был исполнен энтузиазма и игнорировал предупреждения Фрэнсиса Флинна Пэйна, который был агентом Риверы по заказам на фрески.

И когда фреска была сделана на две трети, 24 апреля редакция «New York World Telegram», увидев достаточно много, опубликовала статью под заголовком: «Ривера пишет сцены коммунистической деятельности, и Джон Д.-мл. несет расходы». «Доминирующий цвет фрески – красный, – замечает „World Telegram“, – красные волосы, красные флаги, волны красного вокруг». Внезапно в Рокфеллеровском центре образовалась атмосфера неприязни и недоброжелательства. Ночью леса заменили на неустойчивую подвижную конструкцию. Увеличилось количество охранников. Охранники стали воевать с ассистентами Риверы; один угрожал «размозжить голову», если ассистент сделает фотографию фрески, и, когда сам Ривера привел кого-то, чтобы сфотографировать работу, охранник выгнал фотографа. Фрида говорила Люсьен, что «теперь в любой момент может что-то произойти», и Люсьен, знакомая с Фридиной невозмутимостью, поняла: «Дело принимает серьезный оборот, если она это говорит». На следующий день после того, как Ривера занавесил леса листами бумаги так, чтобы никто из публики не видел фреску, Люсьен сфотографировала ее, пронеся фотоаппарат под юбкой.

К 1 мая Диего переделал набросок «рабочего лидера» в безошибочно узнаваемый портрет Ленина. 4 мая Нельсон Рокфеллер пишет ему и просит вместо Ленина нарисовать портрет неизвестного мужчины. Портрет Ленина, говорит он, «серьезно оскорбит множество людей». Ривера объявляет, что, если убрать Ленина, это нарушит концепцию всей фрески. Он предлагает компромисс: уравновесить портрет Ленина портретом Авраама Линкольна. Ответ пришел 9 мая, в то время, когда большинство ассистентов Риверы обедали в ближайшем ресторане. Менеджер центра в сопровождении двенадцати охранников, одетых не в форму, вошел в здание центра и приказал художнику прекратить работу. Медленно Ривера отложил в сторону кисти и тарелку, которую он использовал как палитру, и спустился с лесов. Ему был вручен чек на сумму, которую оставалось получить (14 тысяч долларов, от всей суммы контракта в 21 тысячу), и письмо с объявлением о том, что он уволен.

Ривера был ошеломлен. Он, который обычно передвигался с переливчатой грацией толстого человека, неуклюже пошел в подсобную комнатку, чтобы переодеться. Появились и другие охранники и отодвинули от стены леса. В течение получаса фреска была закрыта оберточной бумагой и деревянным экраном.

Услышав новости, ассистенты Риверы примчались, как ангелы мщения, чтобы помочь ему, но ничего, кроме выражения протеста, нельзя было сделать. Люсьен Блох устроила так, чтобы с окон второго этажа соскоблили белую краску, чтобы написать там: «Рабочие, объединяйтесь! Помогите защитить Риверу и его ф…» (Охрана остановила ее, прежде чем она смогла написать слово «фрески».)

И еще раз Ривера стал центром общественного протеста. В то время как конная полиция не спускала глаз с толпы, готовая двинуться при первых же признаках проявления насилия, защитники Риверы пикетировали Рокфеллеровский центр и дом Нельсона Рокфеллера, они размахивали знаменами с надписями «Спасите живопись Риверы» и кричали: «Мы хотим Рокфеллера с веревкой на шее! Свободу искусству! Откройте фрески Риверы!»

Группа деятелей искусства и интеллектуалов направила петицию Нельсону Рокфеллеру с просьбой пересмотреть его решение. Среди этих людей были Уолтер Пач, Джордж Биддл, Рокуэлл Кент, Бордман Робинсон, Уальдо Пирс, Х.-Л. Менкен и Льюис Мамфорд. «The New Yorker» опубликовал остроумный комментарий И.-Б. Уайта в стихах «Я рисую то, что вижу». Это была воображаемая беседа Риверы и Рокфеллера, которая заканчивалась ничьей:

«Свидетельством дурного вкуса будет то,Что такой человек, как я, – сказал Нельсон, внук Джона Д., —Станет ждать от художника честности и прямотыИли заговорит о материальном, об оплате его труда.Но я знаю, что более всего радует меня,Хотя и ненавижу искусство до ступора,Ты за двадцать одну тысячу консервативных монетПисал радикально. А я скажу „нет“,Я никогда не сдал бы в аренду офисы,Капиталистические офисы,Но это, как ты знаешь, место публичное,И люди хотят голубей, деревья и что-нибудь приличное,И, хотя твое искусство мне не нравится до ступора,Я немного задолжал Богу и Куперу.Так вот что скажу я —Ведь стена-то – моя…» —«Увидим, так ли это», – сказал Ривера.

Но дело не было пересмотрено, это была стена Рокфеллера. Спустя девять месяцев после того, как Ривера покинул Нью-Йорк, стену разрушили и обломки вывезли. (Похоже, что все-таки последнее слово осталось за Риверой. Когда он написал в городском Дворце изящных искусств Мехико ту же фреску, что в Рокфеллеровском центре в 1934 году, он поместил Джона Д. Рокфеллера среди пирующих капиталистов в непосредственной близости от сифилисных спирохет, намотавшихся на пропеллер.)

К разочарованию, которое испытывал Ривера из-за незаконченной работы, добавились нападки со стороны коммунистической партии, которая продолжала «грызть» его за то, что он принимает заказы от миллионеров; для Джозефа Фримэна, издателя «New Masses», фреска Рокфеллеровского центра была «реакционной» и «контрреволюционной». В довершение всего 12 мая Диего получил телеграмму от своего друга Альберта Кана, архитектора павильона «Дженерал моторс» на чикагской Всемирной выставке (и к тому же дизайнера Детройтского института искусств), в которой говорилось, что заказ на фреску «Кузница и Литейная» для выставки, для которой уже были сделаны эскизы, отменен. Это был ужасный удар, Диего мечтал сделать фреску о современном