Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

Кармен Фрида Кало Ривера… самобытный художник, хотя об этом мало кто знает. «Нет, – объясняет она, – я не училась у Диего. Я ни у кого не училась. Я просто начала писать». Ее глаза засверкали. «Разумеется, – объясняет она, – он славно работает для такого маленького мальчика. Но это я – большой художник». И сверкание черных глаз взорвалось прерывистым смехом. Больше ничего не удалось выжать из нее касательно этого дела. Когда я вела себя серьезно, она все превращала в шутку и снова смеялась. Но, без всякого сомнения, живопись синьоры Ривера отнюдь не шутка…

В Детройте она пишет только потому, что время идет медленно, ведь ее муж занят работой. Итак, она закончила только что несколько картин…

«Но это прекрасно сделано, – воскликнете вы, – Диего следует быть настороже». – «Конечно, – восклицает она, – он, быть может, как раз сейчас очень испугался», но ее смеющиеся глаза говорят, что она всего лишь дурачит вас, – и вам ясно, что Фрида считает Диего настоящим живописцем.

11. Революционеры в Храме Денег

Пока Ривера заканчивал фрески в Детройтском институте искусств, чтобы переехать в Рокфеллеровский центр, началась публичная кампания против его росписей. Вскоре после того, как фрески были закончены и официально открыты 13 марта 1933 года, разразилась буря негодования. Клерикалы находили их кощунственными, консерваторы видели в них нечто коммунистическое, ханжи считали их непристойными. О фресках стали говорить, что они – «безжалостная издевка над капиталистическими работодателями» и что это «пародия на дух Детройта». Некоторые воинственно настроенные горожане угрожали тем, что смоют фрески со стен. Сторонники, наоборот, организовали комитеты в защиту фресок. Дебаты по этому поводу развернулись в газетах и на радио. Тысячи людей приходили посмотреть на фрески, и общественная поддержка росла. На защиту Риверы встал Эдсел Форд. «Я люблю дух Риверы, – сказал он. – Я действительно уверен в том, что он пытался отразить свое представление о духе Детройта».

Когда большая группа промышленных рабочих решила защищать фрески, Ривера был счастлив. «Это, – сказал он, – начало реализации мечты моей жизни». Риверы покинули Детройт через неделю после того, как официально было заявлено, что «будущее индустриального общества, выраженное в искусстве», вылилось в блестящую увертюру.

В третью неделю марта, когда Фрида и Диего в сопровождении помощников Эрнста Халберштадта и Андреса Санчеса Флореса прибыли на Главный центральный вокзал, было ужасно холодно. Семья разместилась в двухкомнатном номере на верхнем этаже «Барбизон-Плазы», и Диего начал работать в здании Рокфеллеровского центра. Завтраки и обеды, которые Фрида приносила ему, стыли у лесов, пока он писал или неподвижно стоял перед своей фреской, всматриваясь в нее, молча оценивая то, чего достиг, и планируя работу на следующий день.

Ривера за работой – это было одним из любимых зрелищ горожан, даже напечатали входные билеты, так что надо было заплатить, дабы посмотреть на него. Сама Фрида приходила в Рокфеллеровский центр два-три раза в неделю, часто по вечерам, когда досужая аудитория уже расходилась. Она проводила несколько часов под лесами, посасывая леденцы, болтая с друзьями, которые тоже приходили туда, она учила мексиканским балладам Люсьен Блох и Стефена Димитроффа в уединении комнаты, которая служила центром организации всего проекта. Фрида была рада вернуться в космополитический Манхэттен, где у нее было много друзей из мира искусства, так же как и из «высшего общества», и где она чувствовала себя как дома. Нью-Йорк был портовым городом, море было символом свободы и побед. Когда Фрида начинала тосковать по Мексике, она мечтала о том, что сядет на первый же корабль, который уходит на родину.

Но, как и в Детройте, большую часть времени Фрида проводила дома. Она не занималась живописью регулярно. Если в Детройте она писала «только потому, что время тянулось медленно», здесь время бежало быстро, и она была очень занята. Фрида много читала, занималась домом, встречалась с друзьями, ходила в кино и по магазинам. Другим времяпрепровождением была игра в cadavre exquis («невероятный труп»), игру эту, как метод создания мистической случайности, придумали сюрреалисты. Первый игрок начинал с того, что рисовал верхнюю часть какого-то тела, затем складывал лист бумаги так, что другой играющий должен был нарисовать следующую часть, не глядя на то, что было нарисовано вначале. Когда играла Фрида, она создавала ужасающих монстров. У нее было мрачное воображение, и зацикленность на половых органах (что также можно видеть и в некоторых ее живописных работах) прорывалась в «удивительных корпусах». «Фрида делала все самые гадкие рисунки, – вспоминает Люсьен Блох, – от некоторых я краснела, а меня нелегко заставить покраснеть. Она изображала огромный пенис, из которого капала семенная жидкость. И мы потом, разворачивая лист, обнаруживали полностью одетую женщину с большой грудью, и вдруг – пенис. Диего смеялся и говорил: „Знаете, эта женщина больший порнограф, чем мужчины“».

«Порнография» Фриды и ее новая, озорная самоуверенность также видны в том, как она поддразнивала нью-йоркскую прессу. Однажды она приняла репортеров, пришедших взять у нее интервью, лежа в кровати и посасывая длинный леденец. Она приклеивала леденец под простыней и затем медленно поднимала его, говорит Сюзанн Блох, которая была свидетельницей этой сцены. Сохраняя невозмутимое лицо и не прерывая разговора, Фрида получала тайное удовольствие от смущения репортеров. В другой раз на вопрос журналиста: «Что мистер Ривера делает в свободное время?» – Фрида ответила: «Занимается любовью».

Она обожала универсальные магазины, магазинчики в Чайна-тауне и дешевые лавки. «Фрида, как торнадо, проносится по торговым лавкам, – вспоминает Люсьен, – она неожиданно останавливается и тут же что-то покупает. У нее был зоркий глаз на все истинное и прекрасное. Она находила дешевые украшения и превращала их в нечто фантастическое». Иногда, стремительная, как орел, она прятала в карман безделушку, которая восхитила ее, и тут же, на улице, отдавала ее друзьям. Когда знакомые советовали купить ей какую-то стильную одежду, Фрида быстро скидывала свои длинные народные юбки, к общему удивлению надевала шикарную манхэттенскую одежду – даже шляпы – и, покачивая бедрами, прохаживалась по улицам Манхэттена, пародируя гордую поступь знати. Она развлекалась всем, что смешило ее, а это случалось часто. Американские магазинчики-аптеки, где продавалось все подряд, были фантастическим миром. Однажды, когда Фрида проезжала мимо такой аптеки на такси, ее поразило своей тяжеловесностью слово «фармацевтика», и она тут же сочинила песню, назвав ее «Фармацевтика», и пела ее, к удовольствию шофера, до конца поездки.

Диего просил друзей сопровождать Фриду в кино и вообще развлекать ее. Скульптор Дэйвид Марголис, ставший впоследствии ассистентом Риверы, вспоминает, как водил Фриду смотреть «Кровь поэта» Жана Кокто, и им так понравилось, что в тот же день они пошли еще раз, взяв с собой Диего. Будучи совершенно лишенной интеллектуальных претензий, Фрида