Читать книгу - "Танкист. 1941. Том 2 - Артём Март"

по всей избе шло мягкое, приятное тепло. Тепло, которое заставляло льдинки на моей одежде медленно, спокойно таять.

— Спрашиваешь так, будто хочешь, чтобы я остался, — сказал я.

Она опустила глаза. Щёки у неё вспыхнули. Она потянулась к платку, поправила его, но он снова соскользнул.

— Я была бы рада, — проговорила она. — Я давно одна. Мало с кем разговаривала в последние месяцы.

Она замолчала. Потом добавила совсем тихо:

— А когда немцы тут были… и вовсе натерпелась всякого страху. Некому было меня защищать.

Я почувствовал, как внутри что-то сжалось. Молодое тело, которое мне досталось, уже давно отозвалось на её слова. Вернее, даже не на них. На ее образ. Образ мягкий и домашний. Манящий к себе.

М-да… Как ни крути, а гормоны-то играют. Я бы даже сказал, что бурлят. В этот момент я рассудил, что нет никакого смысла мне сдерживать этот порыв. Даже напротив, в нынешних обстоятельствах следует просто отпустить эту живую, естественную тягу. Отпустить, чтобы ослабить стресс. Стресс, накопившийся в этом теле. Стресс чужой, тягучий, застарелый. Принадлежащий будто бы и не мне вовсе, а этому новому телу. Напряжение, накопившееся от боёв, от смертей, от постоянной опасности — это дело такое. Оно просит выхода, и когда это возможно, выход нужно дать. Я понимал, что если уйду сейчас, то унесу его с собой. И в таком случае, в следующей критической ситуации, которые так часто случаются на войне, мне потребуется больше усилий, чтобы противостоять этой телесной усталости.

— У тебя чай есть? — спросил я с улыбкой.

Ульяна подняла на меня глаза. И улыбнулась тоже. Той самой улыбкой, от которой у меня в груди стало теплее.

— Конечно есть. Пойдем, я тебя угощу.

Ульяна тут же засуетилась, зашуршала мешочком с травами, который хранила в сенях. Потом быстро ушла в комнату. Я поставил ведро у порога, снял полушубок, повесил его на гвоздь у двери. Прошёл в избу. Сел на лавку у стола.

Ульяна заварила чай. Травы были сушёные, тёмные и очень пахучие. Пахло мятой и чем-то сладковатым. Пар поднимался над кружками. Она поставила одну передо мной, другую взяла себе. Села напротив.

Сначала говорили о всякой ерунде. О погоде. О том, что дров на зиму не хватает. О козе, которая стала давать меньше молока. Ульяна смеялась, рассказывая, как коза сжевала чьё-то бельё. Я слушал, шутил в ответ, отхлёбывая чай. Чувствовал, как тепло от напитка расходится по телу.

Потом она замолчала. Долго смотрела в кружку. Я видел, как пальцы Ульяны сжимают жестяные эмалированные бока кружки. Потом Ульяна подняла голову.

— А откуда ты, Вить? Есть у тебя семья? Мама? Папа? Может… — она сглотнула. — Может, невеста?

— Не знаю, Ульяна, — пожал я плечами спокойно.

Она нахмурилась.

— Как это… Не знаешь? Да разве может такое быть?

— В одном бою память отшибло, — сказал я негромко. — Напрочь.

Ульяна округлила глаза от удивления.

— Так… Так ты вообще ничегошеньки не помнишь?

— Ни имени, ни фамилии. Имя, Витя, я взял себе сам. А фамилию, — я хмыкнул. — Фамилию мне выдумал наш особист.

— Ну это же ужас, — испугалась девушка.

— Бывает и пострашней, — я улыбнулся.

— Это точно, — девушка вздохнула и вдруг погрустнела. — Бывает.

— Ты ведь солгала, когда сказала, что уже настрадалась по мужу, — не спросил, а утвердил я.

— Это было так заметно?

— Это горько. Но время лечит и такие раны, Ульяна.

Она помолчала, опустив взгляд в свою кружку. Пар медленно, спокойно клубился над темным, душистым напитком.

— Я замужем была не очень долго, — вдруг сказала она. — Но Сергей хороший был. Не пил, не бил. Работал.

Она сделала паузу.

— А детей у нас не было. У меня выкидыш случился на третьем месяце. После этого врачи сказали, что больше… — она вздохнула. — Больше ничего и не будет. Никогда.

Я молчал. Не говорил «соболезную». Знал, что сейчас это прозвучит фальшиво и неуместно. Лучшее, что я мог сделать для нее в эту секунду, — просто слушать.

— Я после этого долго себя винила, — продолжала она. — Думала, что я неполноценная. Что он меня бросит. А он не бросил. Сказал, что это ничего не меняет. — Она горько усмехнулась. — А потом война. И его не стало. И я осталась одна. Совсем одна. Ни мужа, ни детей.

— Ты еще молода, Уля, — проговорил я, — у тебя вся жизнь впереди. Нельзя ставить на себе крест.

— Я не ставила, — покачала она головой, — да только вот судьба…

— Каждый сам хозяин своей судьбы, — мягко перебил я. — И ты тоже. Может, тебе кажется, что это не так, но посмотри на себя. Война идет, а ты не ломаешься под этой ношей. Ты трудишься. У тебя чистый дом и ухоженный двор. Ты нашла чем занять и ум, и руки, чтобы все это пережить. Вот что самое главное.

Она молчала. Потом улыбнулась. Криво, но искренне.

— У меня мама так говорила.

— Как?

— Что лучшее лекарство от душевных мук — это труд, — девушка сглотнула. — Она была крепкой женщиной. Не опустила головы, даже когда фашисты согнали всех стариков, которые не могли больше работать и…

Она не договорила. Прикрыла рот рукой, чтобы спрятать непослушный, внезапно вырвавшийся всхлип.

Я протянул руку. Мягко тронул ее ладонь. Я понимал, что сейчас ей нужно это. Нужно почувствовать, что она и физически не одна.

— Ты странный, — проговорила она, наконец успокоившись.

— Почему же?

— В твоем возрасте у парней ветер в голове, — она снова улыбнулась, но улыбка вышла больше смущенной, чем открытой. — Я же помню Сергея в твоем возрасте. Ни о чем он думать не мог, кроме как под гитару петь до рассвета и бегать за девичьими юбками.

Улыбка девушки стала более искренней. В глазах блеснули старые воспоминания.

— А ты держишься иначе, — вдруг посерьезнела она. — Как-то… Как-то сдержаннее. Посмотришь на тебя, — с этими словами она подняла на меня взгляд, — и… и понимаешь, что тебе можно довериться. Что… Что ты надежный человек.

— На войне нет места ни простодушию, ни ветрености, — посерьезнел я. — Зато есть ответственность. Ответственность за себя и товарищей. Ответственность за поставленную боевую задачу.