Читать книгу - "Танкист. 1941. Том 2 - Артём Март"

Когда я собирался было уже уйти, вдруг снова услышал ее голос.

— Стой!

Обернувшись, заметил, что лицо у девушки все еще бледное, однако испуг уже сошел с ее румяных щечек.

— М-м-м?

— Как… — смущенно начала она, но вдруг улыбнулась, — как тебя звать-то?

— Это Митька Падучий, — проговорила Ульяна, быстро складывая куриные яица в чистое белое полотенце, — как война началась, все мужики, как полагается, пошли на фронт. А Митька остался. Болезнь у него обнаружили. Эпилепсию.

— Эпилептики имеют обыкновение впадать в приступы, — пожал я плечами. — Особенно когда им по головам бьют.

Когда я прогнал этого самого Митьку, Ульяна тут же позвала меня к себе домой. Конечно, я сначала не согласился, но когда она упомянула, что с радостью даст мне пару десятков яиц и картошки, тут отнекиваться было уже глупо.

Парням точно не помешает лишняя порция белков и углеводов, да и что греха таить, мне тоже. В конце концов, даже сидевший под немцем Митька Падучий выглядел добрее тех, кто с этим самым немцем борется.

— Да нет, — продолжала Ульяна, — он правда болеет. Бывали у него в детстве приступы. Да только поговаривают, что он перед комиссией такой концерт устроил, что ему тут же белый билет всучили.

Она вздохнула, утерла вспотевший в домашней духоте лоб и смущенно улыбнулась мне.

— Вот он и таскается за мной по пятам, делать ему больше нечего, — девушка вдруг погрустнела. — Как Сергей в первые дни войны погиб, так и не отстает.

И в принципе, я мог понять Митьку Падучего. Девушка была красавицей.

Платок она сняла — он висел на гвозде у двери, — и косы у Ульяны не было: волосы, тёмно-русые, тяжёлые, рассыпались по плечам и спине, чуть вились на концах от печного тепла. Одна прядь прилипла к виску, и она её не поправляла.

Она была не городская. Не тонкая, не хрупкая — ладная, крепко сбитая, будто её выточили из цельного куска дерева и потом до гладкости отшлифовали мелкой наждачной бумагой.

Широкие бёдра, крутые плечи, сильные руки с коротко остриженными ногтями и мозолями у основания пальцев. Талия была, но не бросалась в глаза — её подчёркивал только завязанный фартук, холщовый, серый, с оттопыренным карманом.

Под ватником, который она скинула на лавку, осталась простая тёмная кофта, и было видно, что фигура у девушки — та самая, деревенская, от которой у любого мужика в горле пересыхает, но сама Ульяна об этом, похоже, давно перестала думать.

Лицо у неё было кругловатое, с мягкими, но чёткими чертами. Румянец на щеках — не морозный, а свой, здоровый, светящийся из-под тонкой кожи.

Брови — тёмные, густые, вразлёт; когда она хмурилась, они сходились к переносице, и на лбу прорезалась тонкая морщинка. Глаза — карие, большие, тёплые, но слегка затянутые грустью, которая не уходила, даже когда она улыбалась. Губы — полные, наливные; она их часто поджимала, будто сдерживала что-то, что рвалось наружу.

— Я соболезную твоей утрате, — проговорил я мягко.

Девушка замерла у стола, будто бы на какой-то краткий миг погрузившись в грустные воспоминания. Однако она быстро взяла себя в руки. Но скрыть грустинку в глазах ей так и не удалось.

— Я уже достаточно слез по Сергею выплакала. Хватит, — сказала она, и по тону голоса я слышал, как же сильно лукавит девушка. — Жили мы вместе недолго. Но хорошо. Счастливо жили. Так надо радоваться, — она натянула улыбку. — Радоваться тому, что это хотя бы было. Разве нет?

Я не ответил на очевидное и лишь улыбнулся девушке. Ульяна на секунду застыла без движения от этой улыбки. Широко, почти удивленно распахнула темные глаза. Да так, будто давно уже такой не видала.

Потом она вдруг встрепенулась, словно намокший воробушек, и быстро зашагала в крохотные сени, служившие ей еще и кладовой.

— Я, — начала она оттуда, — я тебе еще сейчас картошки наложу. Целое ведро! Только… Только сразу все не съешьте, а то воевать не сможете!

— Хорошо, — рассмеялся я и встал, — давай я тебе помогу.

— Да нет-нет, я быстро! Слушайте! А вы где остановились?

— У бабы Зины, — хмыкнул я.

— У Зинки? Она вас там уже, наверное, вконец доконала! Сварливая бабка, сил нету! Ее половина деревни стороной обходит, а вторая не терпит так, что кушать не может!

Я украдкой улыбнулся, но комментировать не стал.

— А у меня тут пока никто не живет, — проговорила она. — Жил один офицер пару дней. Деловой такой. Да уехал сегодня утром. А никого другого пока не подселяют.

Она вернулась из сеней с полным, тяжелым ведром в руках, и я тут же приблизился, аккуратно взял ведро у нее из рук. Почувствовал, как случайно коснулся ее кожи. Для меня это прикосновение было обычным, я бы сказал, дежурным. Однако мне показалось, что руки девушки чуть вздрогнули. Даже больше. Будто она вздрогнула всем телом.

Я взял ведро, а Ульяна смущенно отвела глаза. Убрала наконец прядку с виска.

— Ну ладно, — начал я спокойно и негромко, так, чтобы разбить ее смущение, — пойду я, время. Темно уже.

— Ой! Да и точно! — опомнилась девушка. — Сейчас! Погоди минутку! Узелок с яицами тебе завяжу!

Когда она вернулась ко мне и передала узелок, я кратко поблагодарил ее и пошел на выход.

— С-слушай, Витя, — поторопилась она следом.

— Да? — обернулся я.

Девушка застыла передо мной так, будто хотела что-то сказать, но не решилась. Опустив глаза, она растерянно улыбнулась и все же проговорила:

— Только верните ведро, пожалуйста. У Зинки не оставляйте, а то потом не допрошусь.

— Само собой, — улыбнулся я и вышел на улицу.

Идти от Ульяны до нашей квартиры было недалеко, и потому я услышал неладное, как только оказался за забором.

Зычный голос бабы Зины дрожал так громко, что слышно было чуть не на всю улицу. Я устало вздохнул и направился к ее дому. Уже когда подходил ко двору, заметил, как баба Зина стоит на крыльце и чихвостит собравшийся во дворе экипаж и детишек, на чем свет стоит.

— Оглоеды! — орала она. — Итак, фашисты все добро вынесли, так еще и вы, что осталось, добиваете!

Когда я зашел во двор, сразу заметил, что