Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

— Ногу, пан Гриценко! Утром!

— А-а. — Гриценко помолчал. — Совсем?

— Ниже колена. Колено я вам оставлю. С коленом жить можно.

Гриценко посмотрел на меня. Глаза у него были испуганные и очень трезвые.

— Командир. Это как же я без ноги?

Я присел рядом на лавку.

— Нормально. Привыкнешь. Я знал одного, он без обеих жил.

— Чего?

— Без обеих, говорю! — Я показал на свои ноги. — Ходил на деревяшках. Машину водил. Мужиков на рыбалку возил. В баню сам ходил.

— Брешешь.

— Чего мне брехать?

— А кто такой?

— Капитан один. — Я помолчал. — Знакомый.

Гриценко подумал, лёг и отвернулся к стене. Через минуту спал.

Ковальский вышел на крыльцо мыть руки. Я полил ему из ковша. Он долго тёр пальцы щёткой, потом сел на ступеньку, хотел закурить и уснул, не закурив, сидя, с самокруткой в руке.

3

Ногу Гриценко Ковальский отнял на рассвете. Я этого не видел: проверял с Семёном ручей, не идёт ли кто. Когда вернулись, Текля выносила из хаты таз, накрытый рогожей, и понесла его за сарай. Гриценко спал.

Сели в Теклином дворе, на брёвнах у поленницы. Лев, Кравчук, Мельников, Семён. Ковальский пришёл последним, вытирая руки полотенцем.

Кравчук раскрыл блокнот. Страницы так и не высохли, и писал он теперь на обороте немецкой листовки.

— Тридцать. — Он пересчитал по пальцам. — Ходячих двадцать семь, с детьми. Нина на носилках. Федотов, Гриценко лежачие.

— Пан доктор, — я повернулся к Ковальскому. — Что с ними будет?

Ковальский сложил полотенце.

— Пани Нина. Кость цела, пуля вышла. Если не загноится, через неделю сядет, через две пойдёт с палкой. Её можно нести, тряска ей не смертельна. — Он загнул палец. — Пан Федотов. Дышит одним лёгким, второе вы ему спасли, пан командир, клеёнкой. Но если его нести, через три дня у него и одного легкого не останется. Ему надо лежать неделю. Лучше две. — Второй палец. — Пан Гриценко. С ним всё понятно. Месяц.

— Значит, Федотова и Гриценко оставляем. — Я посмотрел на Теклю, которая стояла у сарая и слушала. — Хозяйка, спрячешь?

Текля вытерла руки о передник.

— На смолярне. Там в лесу, с полверсты. Мой там смолу гнал. Хата есть, печь есть. Немцы туда не ходят, они дёгтю боятся.

— Боятся?

— Смердит, — пояснила Текля. — Им не нравится.

— И я с ними. — Ковальский повесил полотенце на плечо.

Лев поднял голову.

— Доктор, вы нужны отряду.

— Отряду нужны ноги, пан политрук. А мне ногами уже поздно. — Ковальский посмотрел на Мельникова, на Семёна, на меня. — Вы пойдёте быстро. Вам надо быстро. Я — тяжелый старик с тяжелым чемоданом. А здесь двое, которые без меня через неделю умрут. Пан Федотов приговаривается к жизни. Пан Гриценко тоже. Приговор кто-то должен исполнять.

— У нас каждый день кого-то ранят, — напомнил я.

— У вас есть пани Нина.

— Пани Нина сама на носилках.

— Через две недели слезет. — Ковальский пожал плечами. — Я её научу, чему успею. Она умная, быстро учится. Быстрее вас, пан командир.

Я посмотрел на Семёна. Семён смотрел на ручей.

Ковальский был прав, и я это знал ещё ночью, когда он нюхал Гриценкову ногу. Я посчитал, сколько у меня будет раненых через неделю и кто их будет резать. Плохой расчет получился как ни крути.

— Остаётесь, — решил я.

— Я не спрашивал, пан командир.

Мельников встал и ушёл за сарай. Слышно было, как он там рубит дрова. Сильно, с придыханием.

Кравчук что-то черкал на листовке.

— Так. — Он поднял голову. — Ещё вопрос. Как теперь писать, кто командир? Лейтенанта нету.

Все посмотрели на Льва. Лев был младший политрук, и по званию старшим теперь выходил он.

Лев потёр переносицу.

— Пиши: командир Сомов.

— Приказом?

— Приказом. Давай, я подпишу.

Кравчук протянул ему карандаш и листовку. Лев расписался поперёк немецкого орла.

— Политрука как писать?

— Как было, — отрезал Лев. — Журнал.

У сарая стояла Ганна. Петрусь держал её за юбку, Алеська сидела у неё на руках. Ганна дослушала до конца и подошла.

— Мы тут останемся. — Она смотрела на меня, не на Льва. — Куда нам с вами? Вы на фронт, а мы куда? Хозяйка пустит.

— Пущу, — подтвердила Текля. — Мне одной скучно.

4

К полудню Кравчук разложил на Теклиной лавке всё, что у нас было.

Тушёнки оставалось одиннадцать банок. Крупы полмешка. Соли горсть в тряпице. Сухари. Немецкий шоколад, две плитки, найденные у тех двоих в тростнике. Кравчук долго смотрел на лавку, потом начал раскладывать на две кучки. Банку налево. Банку направо. Банку налево. Подумал и переложил её направо. Ещё одну направо.

В правой кучке оказалось семь банок, крупа, весь шоколад и почти вся соль.

— Это им. — Он отвернулся от лавки, будто видеть её больше не мог. — Мы по дороге добудем. А они тут сидеть будут.

— Старшина.

— Ну что «старшина»? — Кравчук сердито засопел. — Я и так считаю. Я всю жизнь считаю.

Потом он достал листовку, разгладил на колене и долго писал. Я заглянул.

«Сдано на хранение гр. Текле (фамилия?) в дер. Будки: раненые красноармейцы Федотов и Гриценко — 2 (два) чел., военврач Ковальский — 1 (один), продовольствие согласно описи. Принял старшина Кравчук».

— Ты ей ещё расписку?

— Положено. — Кравчук поставил подпись. — Хозяйка! Фамилия как?

— Навошто тебе?

— Для документа.

— Мялешка. — Текля взяла листовку, перевернула, увидела орла и хмыкнула. — На что мне твоя бумага?

— Кончится война, предъявите. Вернём.

— Что вернёте?

Кравчук открыл рот. Посмотрел на расписку. Потом на хату, где лежал Гриценко.

— Всё вернём, — буркнул он. — Что взяли, то и вернём.

Текля сложила листовку вчетверо и сунула за икону.

Пока Кравчук сдавал на хранение, я спросил у неё, где ближние немцы.

— В Старом Селе. — Она махнула рукой на север. — Вёрст двадцать. Комендатура там, полиция. С наших двое пошли, за паёк. И с ваших, с пленных, набирают. Кто пошёл.

— Много их?

— Мне хто считал? Много.

Семён, стоявший рядом, хмыкнул.

После обеда пришёл Мишка. Он стоял передо мной с топором за поясом, в отцовской кепке, и