Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

Не ловить же их по лесам.

Мельников кивнул и перевёл ствол на крыльцо.

Из хаты с зелёными ставнями Семён вытащил последнего живого. Немец был в одних подштанниках, босой, с ободранным о раму боком: пытался уйти в окно. Пожилой, лысый, с пузом.

— Фельдфебель, — определил Семён по кителю, который тот держал в руках, так и не надев.

4

Фельдфебеля посадили на крыльцо комендатуры, рядом с часовым. Он посмотрел на часового и больше в ту сторону не смотрел.

Я сел на ступеньку ниже и развернул его же карту, которую Мохов принёс со второго этажа.

— Offizier. — Я показал рукой высоко над головой. — Lang. Mit Hund. Wo?

Фельдфебель смотрел на меня. Губы у него дрожали.

— Wo? — Я ткнул пальцем в карту.

Он понял. Протянул руку, тоже дрожащую, и повёл пальцем на восток, к синей нитке Случи. Остановился у моста.

— Gestern. Mit zwölf Mann. Und Hund. — Он сглотнул. — Er wartet. Dort.

— Ждёт, — перевёл я сам себе.

— Кого? — не понял Мохов.

— Нас.

Мохов подумал и засмеялся, коротко, нервно.

Фельдфебель тоже попытался улыбнуться, глядя на Мохова. Я сложил карту, встал и кивнул Семёну. Семён отвёл его за угол.

Миколу нашли в школе. Он никуда не прыгал: лежал на нарах у стены, накрывшись кожушком с головой, будто это его спасало. Мохов поднял кожушок стволом.

— Тут ещё один. Живой.

Миколу вывели на крыльцо. Он щурился от фонаря и мял картуз.

— Здорово, хозяин.

Микола посмотрел на меня. Узнал не сразу, потом узнал.

— Здорово… коли не шутишь.

— Не шучу.

Он понял. Лицо у него оплыло.

— Командир. Ты погоди. Я ж тебе… я ж по-всякому могу. Я тропы знаю. Я тебя мимо Слуцка проведу, где ни один немец…

— Апанас знал тропы.

Микола замолчал.

Я сунул руку ему за пазуху. Он не мешал, стоял с поднятыми руками. Бумага была там, сложенная вдвое. Немецкий бланк, печать с орлом, фамилия от руки по-немецки и по-русски. Хата такая-то, луг за речкой, в пользование гражданина Миколы.

— Хата, — прочитал я. — И луг.

— Это ж не я просил! Это они сами…

— Лёва, — позвал я, не оборачиваясь. — Возьми. Утром пригодится.

Лев подошёл, взял бумагу и сложил её в журнал.

Жорку нашли последним. Он сидел в погребе под школьной кухней, куда залез ещё при первой очереди. Когда открыли люк, он не вылез, а забился дальше, к бочкам с капустой. Семён спустился за ним и вытащил за шиворот, как котёнка из воды. Жорка был в кальсонах и гимнастёрке, с повязкой на рукаве, мокрый от рассола.

Увидел меня и сразу сел на землю.

— Коля.

— Жора.

— Колька, я ж… — Он смотрел снизу, губы у него прыгали. — Я винтовку оставил. Ты ж видел. Чтоб вы не думали, что я против вас. Я не просился сюда. Это он меня сам. Длинный, с собакой. Он мне жизнь обещал.

— Он обещал, — согласился я. — Я — нет.

Жорка открыл рот. Закрыл.

— Ты ж сам говорил. Кто не едет, тому не позор.

— Я про позор не говорил. Ты сам выбрал.

Жорка посмотрел на свою повязку. Посмотрел так, будто её только что заметил. Потом поднял голову.

— Коль. А Алеська? С Вульки. И Ганна. Живые?

— Живые.

Жорка выдохнул. Что-то в нём отпустило, плечи опали.

— Ну вот, — начал он. — Ну и…

Я выстрелил ему в голову из трофейного пистолета. Жорка повалился на бок, на мокрую от рассола землю, и так и лёг, с открытым ртом.

Семён стоял рядом. Хмыкать не стал.

5

К рассвету на площади собралось всё местечко.

Не сразу. Сначала выглядывали из-за плетней, потом подходили по одному, по двое, держась стенок. Мужиков почти не было. Бабы, старики, дети. На комендатуре висел наш флаг. Его нашёл Кравчук в шкафу у бывшего председателя сельсовета, вместе с печатью и чернильницей.

Амбар был открыт. Кравчук стоял в воротах с пачкой немецких бланков из комендатуры, потому что его блокнот так и не просох, и выдавал.

— Подходите, гражданочки, не толпитесь. По мешку на двор. Хлеб ваш, немец его у вас забирал, Красная армия вам его возвращает. Фамилия?

— Навошто?

— Для документа. — Кравчук послюнил карандаш. — «Выдано гражданке… для хранения до возвращения Красной армии». Подпишитесь. Не умеете — крестик. Следующая.

Бабы брали мешки, ставили крестики и, оглядываясь, тащили мешки к себе по огородам. Кто-то утащил два, Кравчук сделал вид, что не заметил. Двое стариков подошли и встали рядом с ним, помогать грузить.

Мельников с Никитой выкатили бочки из-под навеса к комендатуре и рубили на них крышки топором. Пахло бензином на всю площадь.

Лев сидел на ступеньках комендатуры с председательской чернильницей и писал. Писал долго, комкал, начинал снова. Потом перестал комкать.

Я подошёл и прочитал через плечо.

«Граждане! Здесь расстрелян предатель Родины Микола, который за хату и луг выдал врагу отряд Красной армии и погубил четырнадцать человек. Его бумага прилагается. Немецкий гарнизон уничтожен. Полицаям, которые бежали: снимайте повязки и уходите в лес, пока не поздно. Кто не снимет, того найдём. Красная армия вернётся».

— Подпись? — Лев поднял на меня глаза.

— Фамилию не пиши.

— Отряд как назвать?

Я подумал.

— Пиши: пассажиры.

Лев посмотрел на меня. Потом обмакнул перо и вывел внизу, крупно: «Пассажиры».

Миколу Семён отвёл за комендатуру, к стене, где была выбита в кирпиче старая надпись про колхоз. Я пошёл следом. Микола до последнего говорил, что знает тропы. Потом замолчал, повернулся к стене сам и снял картуз. Я выстрелил.

Лев прибил свой лист на дверь комендатуры гвоздём, который вытащил из ставня, рядом прибил Миколину бумагу с орлом. Бабы с мешками останавливались, читали, кто умел, и шли дальше. Одна, старая, в чёрном платке, читала долго, по слогам, шевеля губами. Потом перекрестилась на дверь и пошла.

Яшка вывел из конюшни пять коней.

Пять, с телегой, на которую он уже успел накидать сена и положить сверху немецкое одеяло. Кони были гнедые, сытые, хорошо подкованные. Яшка вёл переднего за узду и сиял.

— Видал, начальник? Немецкие. Ты погляди, какие ноги. Я их по-цыгански заговорил, они сами и пошли. Нину положим, как барыню, и поедем…

С сеновала над конюшней ударил выстрел.

Яшка сделал ещё