Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

шаг, держа коня за узду. Конь шарахнулся, рванул узду из руки и потащил Яшку за собой. Яшка упал на колени, потом лицом в пыль, рядом с телегой.

Второй выстрел пришёлся в стену у меня над головой. Я уже стоял на колене и смотрел в прицел. В слуховом окне сеновала мелькнула белая повязка. Полицай передёрнул затвор и высунулся снова. Я выстрелил ему в лицо. Он завалился назад, в сено.

Мохов и Сашка полезли на сеновал. Я подбежал к Яшке.

Пуля вошла ему под лопатку, сверху вниз, и вышла через грудь. Он лежал на боку в пыли. Травинка так и осталась у него в углу рта, он её прикусил. Глаза были открыты, смотрели на коня, который стоял в десяти шагах, дрожа и косясь на нас.

Я закрыл ему глаза. Травинку оставил.

С сеновала спустились Мохов с Сашкой. Мохов покачал головой.

— Один был. Мальчишка совсем. Лет семнадцать. Под сеном лежал с самой ночи.

Кравчук подошёл от амбара, без блокнота. Постоял над Яшкой. Потом пошёл к коню, взял его за узду и подвёл к телеге.

6

Комендатура загорелась быстро, амбар с остатками зерна следом. Бензин пошёл по половицам, по лестнице, на второй этаж. Через полчаса крыша провалилась внутрь, и над Старым Селом встал чёрный дым, видный, наверное, вёрст за двадцать. Дверь с Левиным листом горела последней. Мы отошли за кладбище, и я видел в бинокль, как бумага на ней сначала потемнела, а потом её сорвало ветром и унесло.

— Сгорело, — огорчился Лев.

— Прочитали, — успокоил я. — Кому надо, прочитали.

Яшку похоронили в овраге за кладбищем. Сашка с Моховым копали, Кравчук стоял рядом. Семён вырезал на берёзе крест и под ним: «Яков. VIII.41». Фамилии Яшкиной никто не знал. В журнале у Льва он стоял так: «Яков, цыган, лет двадцати. Фамилию не помнит».

Нину положили на телегу, на сено, на немецкое одеяло. Кравчук подоткнул ей одеяло под бок.

— Как барыню, — буркнул он.

Поехали на восток, просёлком, по три коня в упряжке и по одному под вьюками. Люди шли рядом.

Сашка шёл рядом с телегой и смотрел на свои руки. Руки он отмыл в речке, но всё равно смотрел.

— Командир, я в хату гранату кинул.

— Видел. Хорошо кинул.

— Я не про то. — Сашка помолчал. — Я думал, будет как-то иначе. А было как в задачнике по физике. Масса, скорость, окно.

— Так и есть.

— У Гегеля про это ничего нет.

— Гегель гранат не кидал, философ. Ему было проще.

Сашка подумал и кивнул. Потом засмеялся, в первый раз за утро.

Лев шёл рядом со мной и долго молчал, потом раскрыл журнал на ходу.

— Пыжова как записать?

Я подумал. Жорка Пыжов, Бежица. Мать. Сестра Нюрка, двенадцать лет. Журнал Льва, если дойдёт до своих, первым прочитает особист.

— Пиши: пропал без вести.

Лев остановился.

— Коля. Это неправда.

— Правда. Он и пропал. Без вести. — Я посмотрел на него. — У него сестре двенадцать.

Лев постоял на дороге. Колонна обходила его с двух сторон. Потом он достал карандаш, записал и догнал меня.

Кравчук ехал на передке телеги и правил. Он обернулся.

— Товарищ командир. Нас двадцать один.

— Знаю.

— И пять коней. — Кравчук помолчал. — Коней я в ведомость записал. На Якова.

Глава 22

1

Шоссе на Бобруйск мы переходили на пятую ночь.

До этого шли лесами, просёлками, гатями, днём стояли, ночью ехали. Телега скрипела на всю округу, и Кравчук каждый вечер мазал оси, сперва дёгтем, который Текля сунула ему в дорогу, потом салом, когда дёготь кончился. Сало ему было жалко до слёз.

Шоссе мы услышали за километр. Там гудело всю ночь. На восток проезжали одна за другой машины с затемнёнными фарами, с щелями вместо огней. Грузовики, тягачи с пушками, бензовозы. Потом опять грузовики.

Мы лежали в канаве у опушки и считали.

— Сорок одна, — шептал Пашка. — Сорок две. Тягач. Сорок три.

— Не надо, Паш.

— Надо. Лев запишет. — Пашка помолчал. — Это же им снабжение. Гудериану. В журнале пригодится.

Просвет между колоннами образовался в начале четвёртого. Колонна прошла, следующая гудела ещё далеко за поворотом. Мы вывели коней на асфальт бегом. Копыта по асфальту грохнули так, что я пригнулся. Телега подпрыгнула на кромке. Нина вцепилась в борт.

Перешли за минуту. Кони рванули в лес на той стороне, и следующая колонна прогудела уже у нас за спиной.

— Ну вот, — Кравчук перевёл дух на передке. — А разговоров было.

Днём стояли в ельнике у просёлка. Около полудня там пошла колонна. Мы сначала услышали собак, потом шарканье, будто мели дорогу десятком мётел.

Это шли пленные. Наши. По шестеро в ряд, без ремней, без пилоток, многие босые. Гимнастёрки почерневшие от пота. По бокам конвойные с винтовками, через каждые двадцать шагов, у троих на поводках были овчарки. Колонна шла на запад, и конца ей не было видно.

Пашка начал считать и бросил на третьей сотне.

Один в середине сел на дорогу. Его подняли соседи, он опять опустился на землю. Конвойный подошёл, что-то крикнул соседям, и те отпустили. Немец выстрелил ему в голову и пошёл дальше. Колонна обтекла тело и двинулась дальше.

Мохов лежал рядом со мной. Он сжимал винтовку так, что побелели пальцы.

— Командир…

— Лежать.

— Их же там…

— Двадцать конвойных и три собаки. А нас пятнадцать стволов. — Я не повернул головы. — Лежать, Мохов.

Он послушался. Колонна шла ещё полчаса. Потом осталась только пыль над дорогой и тело в кювете, куда его спихнул последний конвойный.

Ночью Мохов сходил к нему. Вернулся с лопатой, которую брал у Кравчука, и ничего не рассказал.

Нина ехала на телеге, сидя на сене. На третий день она сама сняла повязку, посмотрела, понюхала, как Ковальский, и завязала обратно. Потом раскрыла журнал Льва на тех страницах, что исписал Ковальский, и долго сидела над ними, хмурясь.

— Саш. Это что?

Он шёл рядом с телегой и заглянул в журнал.

— Это латынь. «Ad vulnus». К ране. — Он прищурился. — «Si pus…» Если гной. «Aperire et lavare». Вскрыть и промыть. А дальше по-польски, тут я не понимаю.

— По-польски я немного могу, — отозвался Кравчук с передка. — У нас