Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

наши, трёхлинейки. Строил их долговязый усатый мужик в кителе без погон. Строились плохо, с ленцой. Усатый орал.

Третьим с краю в первой шеренге стоял Жорка.

В своей гимнастёрке, с повязкой, в новой пилотке. Винтовку держал, как держал черпак: аккуратно и чуть на отлёте. Когда усатый пошёл вдоль строя, Жорка втянул живот.

— Видишь? — Семён лежал рядом и смотрел без всякого перископа.

— Вижу.

Семён хмыкнул.

К полудню на площадь въехала подвода. Правил ею мужик в кожушке, несмотря на жару, и в картузе. Он слез, привязал коня к коновязи у комендатуры и одёрнул кожушок. Часовой его пропустил, не глядя: знал.

Я поднял винтовку и посмотрел в прицел. Круглое сытое лицо, бритое. Сапоги. Микола постоял на крыльце, снял картуз и вошёл.

Вышел он через час. В руке у него была бумага, сложенная вдвое. Он развернул её прямо на крыльце, прочитал, шевеля губами, и спрятал за пазуху. Потом не уехал. Распряг коня, завёл в конюшню и пошёл к школе.

— Ночевать остаётся, — заключил Семён.

Под вечер к кладбищу подполз Лев. Я дал ему бинокль.

Он долго смотрел на площадь. Потом на улицу, что спускалась от церкви к речке. Там, у колодца, под присмотром двух полицаев, человек десять разбирали завал из брёвен. Старики, бабы, двое подростков. На спине и на груди у каждого было что-то нашито, жёлтое, издали не разобрать.

Лев отдал мне бинокль.

— Шестиконечная, — проговорил он.

Больше он не сказал ничего. Отполз назад, к своим, сел под берёзой и раскрыл журнал.

2

Стояли в лесу за кладбищем, в овраге. Огня не жгли. Нина лежала на носилках под ёлкой, Кравчук сидел рядом и пересчитывал гранаты. Гранат было одиннадцать.

Я рассказал, что видели. Девять немцев, может, одиннадцать. Двадцать два полицая. Амбар с хлебом, бочки, конюшня. Часовой на комендатуре один, в школе один, спит на крыльце, его меняют, когда вспомнят.

— Жорка там, — сообщил я. — И Микола.

Стало тихо. Кравчук перестал считать.

— Билет в один конец, — я оглядел всех по очереди. — Кто едет?

Встали все.

Встал Мохов, встал Никита. Сашка Лапин, который вставал раньше, может, раза два, поднялся первым, ещё до того, как я договорил. Встали те, кого я до гати по фамилиям помнил плохо, а теперь помнил хорошо. Встал Кравчук, с гранатой в руке. Нина на носилках приподнялась на локте.

— Нина, лежать.

— Я так. — Она легла обратно. — За компанию.

Лев тоже стоял.

— Лёва.

— Не говори про Пушкина. — Лев смотрел на меня поверх голов. — В этот раз не говори.

— Не буду. У тебя утром работа. Бумагу напишешь. Её будет читать всё местечко.

Лев постоял ещё. Потом сел.

Я выбрал восьмерых. Семён, как всегда, ни о чём не спрашивал и уже точил нож о голенище. Пашка со мной, на перископе. Мельников с Никитой и пулемётом на школу. Мохов и Сашка со мной, на хату с зелёными ставнями. Кравчук с двумя на амбар и бочки. Яшка на конюшню.

— Мне коней? — Яшка оживился. — Это я, начальник, с удовольствием. Сколько?

— Сколько найдёшь. И телегу. Нину на руках до Днепра не донести.

— Найду. — Яшка сдвинул травинку из одного угла рта в другой. — Немецкая конюшня, это ж, начальник, всё равно что своя. Они за конём ходить не умеют, он сам радуется, когда уводят.

Остальные разошлись. Я сидел, грыз сухарь и смотрел, как темнеет над кладбищем небо. Семён точил.

— Ну что. — Я доел сухарь и стряхнул крошки с колен. — Суету навести охота.

Мохов потрогал затвор. Кравчук перекрестился, быстро, мелко, и сделал вид, что поправляет ремень. Сашка улыбнулся, сам не зная чему. Семён хмыкнул и попробовал лезвие ногтем.

3

Часовой на комендатуре курил.

Курить ему было нельзя, и он это знал, потому держал сигарету в кулаке, огоньком внутрь, и затягивался, нагибаясь к кулаку. Вспомнился Прохор Лукич.

Я обошёл комендатуру огородом и вышел к углу. Часовой стоял ко мне боком, шагах в шести. Сапоги у меня были обмотаны тряпками. Пашка лежал за плетнём напротив и смотрел в перископ: если часовой обернётся раньше времени, он должен был кашлянуть. Пашка не кашлянул.

Часовой нагнулся к кулаку затянуться. Я сделал шесть шагов.

Левой рукой зажал ему рот, сигарету вместе с огоньком, вдавил ему в лицо. Он дёрнулся, и я потянул его назад, на себя, с крыльца. Нож вошёл под рёбра слева, снизу вверх. Сначала шло туго, через сукно и ремень, потом остриё упёрлось в кость, скрежетнуло, соскочило и провалилось внутрь. Часовой выгнулся. Он кусал мне ладонь вместе с сигаретой. Я держал. Он бил каблуками по ступеньке, всё реже и реже. Тепло пошло мне по руке до локтя. Потом он потяжелел, и я положил его на крыльцо.

Семён у хаты с зелёными ставнями поднял руку. Окна там были открыты: август, жарко. Мохов с Сашкой стояли под двумя другими окнами с гранатами.

Я посмотрел на часы. Без пяти два. Мельников с Никитой ещё полчаса назад легли за поленницей напротив школы.

Я махнул рукой.

Три гранаты ушли в три окна почти разом. Два взрыва слились, третий ударил через секунду. Из окон вынесло стекло, ставни, куски рамы. Внутри кто-то закричал, высоко, не переставая. Семён вошёл в дверь первым. Я за ним.

В хате было дымно и темно. Дым ел глаза. На полу и на лавках лежали люди, кто-то шевелился, кто-то нет. Один полз к стене, где на гвоздях висели винтовки. Семён ударил его прикладом по затылку, потом ещё раз, и он перестал ползти. Я наткнулся на второго, который сидел на полу, держась за голову, и ничего не видел. Нож вошёл ему в шею сбоку, и он повалился на меня, тёплый, тяжёлый, пахнущий кровью и шнапсом.

По школе ударил пулемёт.

Мельников бил длинными по окнам, вдоль всего фасада, на уровне подоконников, где и стояли нары. Посыпалось стекло. В школе заорали, сразу много голосов. Кто-то выскочил на крыльцо в одних кальсонах и с винтовкой, получил очередь и упал обратно в дверь.

Потом заднее окно школы, которое выходило к речке, распахнулось изнутри, и из него посыпались люди. Прыгали в огороды, падали, вставали и бежали вниз, к воде, в темноту. Мельников стрелять туда не стал: окно он не видел.

— Пускай бегут, — бросил я, когда добрался до