Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

был намотан у него на кулак. Он подтащил к себе коробку с лентой и молча открыл крышку.

— Касымов… — начал было я.

— Я второй номер, товарищ командир. — Касымов не поднял головы. — Лейтенант один ленту не подаст.

Горюнов посмотрел на него, потом на меня.

— Пограничники. — Он пожал здоровым плечом. — Нас на заставе всегда парами ставили.

Он полез в нагрудный карман и протянул мне что-то в кулаке. Я подставил ладонь. Та самая пуля из-под лопатки.

— Именная, — напомнил Горюнов. — Мне без надобности. Возьми.

— Сами отдадите. Потом.

— Сомов. — Он посмотрел на меня по-уставному. — Последним остаётся тот, кто с палкой. Я по пояс в воде с палкой не пройду, а лёжа здесь пролежу сколько надо. Ты ж любишь расчёт. Вот тебе расчёт.

Я сжал пулю в кулаке.

— Годится. — подтвердил я.

— Пошёл. — Горюнов мотнул головой.

И дал по кресту длинную очередь.

5

Назад шли вдоль гати в воде, держась за брёвна, пригнувшись так, что над водой торчали одни головы. Раненых тянули на плащ-палатках, как на санках. Детей несли на плечах.

Впереди Семён. Брёвна были под водой, но он шёл так, будто видел их. За ним Ковальский, следом Мельников с Ниной на руках. Она обнимала его за шею и молчала. Губы у неё посерели.

Слева с кочки опять ударил пулемёт. Я лёг на бревно и нашёл кочку. Третий номер оказался умнее первых двух: стрелял из-за кочки сбоку, так видно было только плечо.

Но этого хватило. Больше слева не стреляли.

Сидоренко несли на носилках из двух слег и шинели. Передний, Шилов, оступился, и носилки опрокинулись. Шилов вынырнул, а Сидоренко так и остался под водой. Его искали, шарили руками в иле. Но медлить было нельзя.

Шилова убило через двадцать шагов.

Сериков шёл передо мной. Его зацепило в руку. Он перевязал её на ходу зубами и ремнём, обернулся и ухмыльнулся.

— Третий раз, командир. Я ж говорю, магнит.

Через минуту его в спину достала длинная очередь с берега. Он так и лёг на бревно лицом вниз с ремнём в зубах.

Сзади стучал Горюнов. Сначала длинными, потом экономно по три-четыре. Немцы под крестом били теперь только по нему.

Из тумана показалась кривая берёза. Я свернул вправо, в тростник. Вода сразу поднялась до пояса, потом до груди. Дно мягкое, вязкое, но держит. Тростник смыкался за спиной.

— Пашка, сколько от берёзы до креста по гати?

— Тысяча четыреста шагов. — Пашка поправил мокрые очки. — Километр, чуть меньше.

Пулемёт сзади продолжал работать. Короткая, короткая, длинная.

Пауза.

Короткая.

Потом глухо рванула граната. За ней ещё одна. И стало тихо.

Я остановился. Колонна шла мимо меня через тростник. Ганна несла Алеську. Петрусь тянул козу за верёвку, и таплыла, задрав морду. Лев держал руку на груди: там под гимнастёркой лежал журнал, обёрнутый немецкой клеёнкой.

Пулемёт больше не стрелял.

— Семён.

Он был уже рядом.

— Придут. — Я кивнул назад на сломанный тростник. — Тропу мы им набили, хоть трактором езжай.

— Придут, — согласился Семён. — Двое. Больше в воду не полезут.

Мы отошли от тропы шагов на десять в тростник и сели в воду по подбородок. Ждали.

Минут через двадцать пришли двое. Они держали винтовки над головой. Первый, длинный, озирался. Второй, широкий, сопел.

Длинный прошёл мимо меня в двух шагах. Я выпрямился у него за спиной, взял левой рукой за лицо и потянул назад и вниз под воду. Он забил ногами, со дна поднялась муть. Нож я ввёл под рёбра снизу наискось. Лезвие наткнулось на ребро, скрипнуло и ушло глубже. Он дёрнулся раз, другой. Он отяжелел и тянул меня вниз.

Я отпустил.

Семён уже стоял над своим. Широкий лежал в воде лицом вниз, и вокруг его головы медленно расходилось тёмное пятно.

Больше никто не пришёл.

6

К Корчёвской гриве вышли к вечеру. Сначала стало мельче, потом под ногами появился песок, трава, а там и сухой сосновый лес с черникой. Люди падали в мох, кто где вышел, и лежали. Мох был тёплый.

Ковальский уже стоял на коленях над Ниной. Раскрыл чемодан, разложил инструменты на собственной гимнастёрке.

— Кость цела. — Он не поднимал головы. — Пуля внутри. Жгут два часа. Ещё час можно. Потом ногу пани Нина потеряет, а потом, может, и пани Нину мы потеряем.

— Режь. — коротко бросил я.

— Здесь? — Ковальский поднял на меня глаза. — Без света, на мху, мокрыми руками? Пан командир, мне нужна крыша, стол и горячая вода. Хотя бы одно из трёх.

— Найдём.

— Тогда ищите быстро.

Нина открыла глаза и посмотрела на меня.

— Коля. Коза-то как? — голос у нее был пугающе слабый.

— Коза вышла.

— Ну и хорошо. — Она закрыла глаза. — Значит, все вышли.

Кравчук сидел под сосной с раскрытым блокнотом, промокшим насквозь, страницы слиплись. Он разлеплял их ногтем одну за другой и не мог найти чистую.

Лев сел рядом и достал журнал из-под гимнастёрки. Клеёнка выдержала. Он раскрыл журнал на списке, который писал на гриве три дня назад: год рождения, откуда, кто дома.

— Апанас, — начал Лев. — Фамилии он не говорил.

Кравчук кивнул.

— Рыгор. Из Вульки. Фамилию Ганна знает. — Лев перевернул страницу. — Прохор Лукич Ерохин, девяносто первого года, смоленский. Лукашин. Сидоренко. Шилов Пётр, из загона, двадцатого года, курский. Сериков. Тарасюк. Ермаков. Полещук. Бондаренко. Кузьмин.

Он вёл пальцем по строчкам и остановился.

— Касымов.

Лев замолчал и посмотрел на меня.

— Горюнов, — закончил я.

Кравчук записал. Подумал, вывел внизу цифру и подчеркнул.

— Тридцать, — показал он мне. — Было сорок четыре.

Пашка лежал на спине без очков и смотрел на сосны. Губы у него больше не шевелились.

— Пашка, сколько?

— Девять тысяч восемьсот сорок шагов. — Он не повернул головы. — Это от гривы. До берёзы, обратно и по тростнику.

— Ты всё время считал?

— Всё время. — Пашка надел очки и посмотрел на меня через треснутое стекло. — А что ещё было делать?

Я отошёл к краю гривы. Отсюда через тростник и мшару было далеко видно, километра на три. Где-то там, на гати, за кривой берёзой лежал пулемёт.

Я разжал кулак, посмотрел на пулю Горюнова и сунул её в нагрудный