Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

Хубер подумал и снова почесал нос.

— Коллега ваш, выходит.

— Коллега, — согласился Рёдер.

Он закрыл блокнот, сунул в карман и пошёл в хату. До креста на польской карте было восемь километров гнилой гати. Туда надо было успеть раньше сорока четырёх человек с козой.

Глава 19

1

Апанас спустился с гривы, сделал три шага по кочкам и встал по колено в бурую жижу. Потыкал перед собой слегой, и она стукнула обо что-то твёрдое.

— Лежит, родимая, — буркнул дед.

— Где лежит? — Кравчук вытянул шею. — Я ничего не вижу.

— А и не надо видеть. Пойдёшь и почувствуешь.

Апанас пошёл. Под водой хлюпнуло, дед качнулся, выпрямился и двинулся дальше, ощупывая слегой следующеё бревно. Колонна потянулась за ним гуськом через три шага.

Яшка у кромки снимал с Грушки уздечку. Апанас ещё вечером объяснил: лошадь по гати не пойдёт, провалится по брюхо, ляжет и двоих за собой утянет. Волокушу Горюнова разобрали на слеги.

— Иди. — Яшка хлопнул кобылу по шеё. — Иди, дура. Немцы тебя овсом кормить будут.

Грушка не уходила. Стояла на гриве и смотрела, как мы по одному заходим в воду. Коза у Петруся на верёвке оглядывалась на неё до самого поворота.

— На кого бросил? — Кравчук пристроился за Яшкой с мешком на загривке.

— На бога, старшина. Он лошадей любит.

— Спишу, значит.

— Пиши: ушла к своим.

Брёвна лежали поперёк в два наката и сгнили неравномерно. Одно держало, как пол в хате. Другое проседало и мягко проваливалось вглубь, и тогда надо было сразу, не дёргаясь, ставить вторую ногу дальше. Там, где брёвен не было, Апанас останавливался, долго тыкал слегой и сердито бормотал. Потом делал широкий шаг в воду по пояс и находил на той стороне следующеё.

— Тут не ступай, — бросал он назад, не оборачиваясь. — Тут сам чёрт ступил и не вышел.

— А где ступать, дед?

— Где я.

Ковальский нёс чемодан на голове, придерживая обеими руками, и на каждом проседающем бревне коротко ругался по-польски. Горюнов шёл передо мной с палкой. Ставил сначала её на бревно, проверял, потом уже наступал всем весом.

— Сомов. — Он не оборачивался. — Если что, тут не развернёшься.

— Знаю.

— Справа топь, слева топь. Одна дорога.

— Как в армии, товарищ лейтенант. — усмехнулся я.

Горюнов фыркнул первый раз за неделю.

Сзади кто-то непрерывно шептал. Я обернулся, неужто молится кто. Пашка шёл, глядя под ноги, и шевелил губами. Очки у него запотели, но он их не протирал.

— Паш, ты чего? — хмуро спросил я.

— Шаги. — Он не сбился. — Тысяча сто двенадцать. Тысяча сто тринадцать.

— Зачем?

— Чтобы знать, сколько прошли. — Пашка подумал. — По воде шаг короче, я поправку беру. Около восьмисот метров выходит.

— Ну ладно, считай, — одобрил я.

Он кивнул и продолжил.

К полудню вышли к сухому пятачку посреди мшары: песок, кочки, кривая берёза, согнутая, как бабка над колодцем. Апанас сел под неё и долго раскуривал трубку. Остальные стояли в воде вокруг: места на всех не хватало.

— Тут гать надвое расходилась. — Дед махнул трубкой вправо, в тростник. — Туда, к Корчёвке. Хутор был рыбацкий, при поляках сгорел.

— А сейчас?

— Брёвен нету. Только по пояс топать через тростник. Выходишь на Корчёвскую гриву, а там лес. — Он выпустил дым в кулак. — Только оттуда до Случи кругом, три дня крюку. А нам прямо.

Я посмотрел на тростник: высокая серая стена. Запомнил берёзу.

2

Ночевали на Ведьминой плешине. Так дед звал другой пятачок, побольше, на полдороге к берегу. Огонь не разводили. Сидели спина к спине на мешках в мокром. Детей усадили в середину.

Сашка Лапин держал на коленях Алеську. Она не спала и не плакала, просто смотрела в темноту.

— А в Москве, — Сашка понизил голос, — поезда ходят под землёй.

— Врёшь.

— Честное комсомольское. Там лампы, светло, как днём, и лестница сама едет.

— Сама? — Алеська повернулась к нему.

— Да. Встаёшь на неё, а она тебя везёт, наверх или вниз.

— А если упасть? — девочка пристально глянула на него.

— Не упадёшь. Там поручни, ты за него держишься.

Алеська подумала.

— А зачем под землёй? Наверху же есть дорога.

Сашка задумался. Видно, на этот вопрос у Гегеля ответа не было.

— Ну… чтоб быстреё.

— Брешет он, — сонно отозвался Мишка из темноты. — Лестницы сами не ездят.

— Ездят, — подтвердил Пашка. — Эскалатор называется. В Ленинграде строили да не закончили.

— Вот. — Сашка кивнул Алеське. — Это человек надёжный. Ему верь.

Лукашин подсел ко мне, когда все затихли. С тех пор как погиб брат, он почти не спал и постарел с виду лет на пять.

— Командир. Следующий когда?

— Выйдем к своим, тогда и следующий.

— А по дороге?

— По дороге я тебе ничего не обещаю, Лукашин.

Он помолчал, кивнул, ушёл на своё место и лёг на мешок лицом к берегу.

Под утро ко мне приполз Прохор Лукич.

— Ты не спишь? — прошептал он.

— Не сплю.

— Вот и я. — Он устроился рядом, кряхтя. — Под Сморгонью так же лежали в болоте в воде по грудь. Германец газ пустил. Мы мокрые лежали, потому, может, и живые остались.

— Газ?

— Жёлтый такой по земле стелился. — Старик погладил карман, где лежал крест. — Ничего. Бог тогда не выдал. Нынче, думаю, тоже не выдаст.

Утро вышло серое, тихое. Туман лежал на мшаре сплошным покрывалом по пояс. Апанас встал первым, потянулся до хруста и ткнул слегой в воду.

— Пошли. К обеду на сухом будем.

Последние полкилометра гать была лучше. Брёвна здесь, видно, клали позже, и они почти не проседали. Дед даже прибавил шагу. Туман рассеивался, и впереди проступил низкий берег с берёзами и ольхой по кромке. На взгорке над водой стоял тёмный деревянный крест с косой перекладиной внизу. Под ним висел серый от дождей вышитый рушник.

— Вон он, крест. — Апанас обернулся. — Там уже сухо.

— Слава тебе, господи. — Кравчук перехватил мешок поудобнеё. — Обсохнем.

Прохор Лукич перекрестился на крест.

— Двести двадцать до креста, — Пашка