Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

Лев подошёл и встал рядом. Долго молчал.

— Нас ждали, — проговорил он наконец. — На этой гати, именно здесь. Пыжов про неё не знал. Апанас сам говорил.

Я вспомнил крест на взгорке и человека в кожушке, который сидел за ним на корточках и не стрелял. Справного мужика в сапогах из третьего двора от колодца. Я ему тогда пообещал, что память на лица у меня хорошая.

— Не соврал, — проговорил я вслух. Не Льву.

Лев посмотрел на меня, ничего не спросил, достал карандаш и записал в журнал одно слово.

Глава 20

1

Ковальский не стал ждать крыши — подложил Нине под колено свёрнутую шинель, велел Мельникову светить спичками из ладоней и полез пальцами в рану.

Нина выгнулась и закусила рукав.

— Тихо, пани, тихо. Я только посмотрю, что у вас там за квартирант. — Ковальский вынул пальцы, обтёр о штанину и стал заталкивать в рану бинт, туго, слой за слоем, пока не забил её доверху. — Теперь снимем жгут, и пусть кровь упирается в бинт. Час выиграем. Может, два.

— А потом?

— А потом крыша, стол и горячая вода. Я вам уже говорил, пан командир, я повторять не люблю.

Он распустил ремень. Нина задышала часто и громко. Мы смотрели на бинт. Бинт медленно темнел по краю.

Я глянул на часы. Стрелки светились зелёным: без двадцати девять.

Федотов лежал рядом, на боку, и дышал со свистом. Пуля вошла ему под ключицу, и при каждом вдохе в дырке на гимнастёрке что-то булькало и тянуло в себя воздух. Ковальский был занят Ниной.

— Лёва. Клеёнку.

Лев не понял, потом понял. Вытащил из-под гимнастёрки журнал и размотал немецкую клеёнку. Я разрезал на Федотове гимнастёрку, вытер дырку рукавом и на выдохе плотно прижал клеёнку ладонью. Обмотал бинтом вокруг груди так, чтобы нижний край клеёнки остался свободным. Свист пропал. Федотов задышал ровнее, потрогал свой перебитый нос и закрыл глаза.

Ковальский покосился через плечо, кивнул и вернулся к Нине.

Лев сунул голый журнал обратно за пазуху.

— Отсыреет, — предупредил я.

— Высушу.

Гриценко сидел под сосной и держал на весу ногу, замотанную от колена до ботинка. Голень у него была перебита, бинт промок насквозь. С самого июня, с той контузии под Кобрином, он всех и всё переспрашивал, и громко.

— Командир! Далеко нам?

— Не знаю!

— Чего?

— Не знаю, говорю!

— А-а. — Гриценко кивнул, будто так и думал. — Ну тогда ладно.

Апанаса больше не было, и где здесь жильё, не знал никто. Ганна жила в Вульке, а Вулька осталась за болотом. Я отправил Семёна с Яшкой вперёд, на восток, вдоль гривы.

Вернулись они через час. Семён присел рядом на корточки.

— Дёгтем пахнет. За ручьём, на юг. Смолу гонят. Или гнали.

— Жильё?

— Собака брешет. Одна. Значит, жильё.

— Как идти?

Семён подумал.

— Ручей туда и течёт. По воде с версту.

— Тогда по воде.

У брода с немцами была собака, Семён видел след. Мне хотелось, чтобы до деревни она дошла как можно позже.

Шли ручьём. Вода была холодная, по колено, дно песчаное. Носилки с Ниной несли вчетвером, менялись каждые сто шагов. Федотова вели под руки. Гриценко ехал на Мельникове верхом, обхватив его за шею, и громко извинялся. Мельников молчал.

Запах дёгтя я почуял сам минут через сорок, острый, банный. Потом лес расступился. На песчаном бугре среди сосен стояли четыре хаты, тёмные, с низкими крышами. Над ними висела луна. Собака у крайнего двора зашлась лаем.

Дверь открылась раньше, чем я дошёл до плетня. На пороге стояла баба с фонарём, в кожухе поверх рубахи. Высокая, костлявая, в годах. Фонарь она держала низко, нам в ноги.

— Хто такие?

— Свои, хозяйка.

— Свои все по хатам сидят. — Она подняла фонарь и посмотрела на носилки, на Гриценко у Мельникова на спине. — Сколько вас?

— Тридцать. Раненые есть. Нам нужна крыша, стол и горячая вода.

Баба посмотрела на Ковальского, который стоял рядом со мной с чемоданом на голове.

— А это хто?

— Доктор.

— Доктор, — повторила она и посторонилась. — Ну, заходьте. Стол есть. Воды нагрею.

2

Звали хозяйку Текля. Муж её был смолокуром и год назад помер, а три сына ушли в армию весной, ещё до войны. В Будках, кроме неё, жили два деда и вдова с девками. Мужиков не было.

Текля растопила печь, поставила два чугуна, достала из-под пола бутыль с мутным самогоном. Ковальский понюхал горлышко, поморщился и одобрил.

Стол выскоблили ножом. Две лампы, лучина в светце. Нину переложили на стол. Мельников держал её за плечи, я светил лампой, Текля подавала.

— Пан доктор, — Нина облизала серые губы. — Только ногу не отрежьте.

— Пани Нина, ногу я отрежу только по вашему письменному заявлению. В двух экземплярах. Через пана старшину.

— Бумаги нету, — сообщил Кравчук от двери. — Промокла вся.

— Значит, нога остаётся при пани. Ничего не поделаешь, бюрократия.

Нина засмеялась и тут же заплакала, потому что Ковальский размотал тампон.

Он работал молча. Пальцы у него двигались медленно и всё время что-то ощупывали. «Свет». «Ближе». «Держать». Я держал лампу. Мельников держал Нину, и лицо у него было такое, будто держат его самого. Пахло самогоном, дёгтем и кровью.

Зонд ушёл в рану глубоко, почти на палец. Нина выгнулась так, что Мельников навалился на неё всем весом. Потом она обмякла.

— Так лучше, — бросил Ковальский. — Пани нам больше не мешает.

Пулю он нашёл через четверть часа. Она сидела в мясе возле кости и вылезать не хотела. Ковальский тянул её щипцами, и было слышно, как она скребёт по чему-то твёрдому. Потом вышла.

Ковальский чистил, промывал и шил ещё полчаса. Когда закончил, Нина уже приходила в себя: шевелила пальцами и смотрела в потолок.

Ковальский вытер пулю тряпицей, взял Нину за руку, разжал ей кулак и вложил туда пулю. Нина посмотрела, что там, и сжала пальцы.

Я потрогал нагрудный карман. Пуля Горюнова лежала там, рядом с Прохоровым крестом.

Потом Ковальский занялся Федотовым. Осмотрел мою клеёнку, оставил как есть, только перебинтовал. Потом Гриценко. Снял с голени бинт, посмотрел, понюхал и долго молчал.

— Утром, — решил он. — При свете.

— Чего утром? — не расслышал