Читать книгу - "Доктор Никто - Андор Габор"

всего на несколько минут. Она не разрешила снять с себя даже шляпку и вуаль. В последнее время она всегда так поступала. С почти немыслимой для женщины силой воли она, сдерживая себя, не позволяла любви одержать верх над рассудком. Она понимала, что поцелуи любимого обессилят ее, захлестнут горячей жаждой жизни, а это сломило бы ее окончательно, утопило бы в стенаниях и слезах. Тогда — это она хорошо знала наперед — она утратит жизненные силы и уже не успеет проделать всю ту срочную и утомительную работу, которую ей хотелось завершить во что бы то ни стало.

— Яношка, — сказала она своему другу, — вы должны немедленно отправиться в свой избирательный округ и выступить там перед народом.

— Не хочется мне.

— Почему?

— Не хочется расставаться с вами.

— Не терзайте мне сердце такими сладостными речами. Если вы растрогаете меня, рухнет все здание.

— Какое?

— Которое я сейчас возвожу для вас, чтобы вы могли в нем поселиться.

— Но, дорогая моя, моя милая страдалица, я не хочу, чтобы вы его для меня возводили. Поправляйтесь, и больше мне ничего не надо.

— Я не смогу поправиться, если вы станете мешать мне строить. Вы же видите, Яношка, что моя единственная радость — это хлопотать над вами, как мать. Я хочу раз и навсегда устроить вашу жизнь… Хотя бы вашу, любимый мой! Ладно, довольно таких речей. Тяжело мне об этом говорить. Есть у вас достаточно денег на выборы?

— Есть, — хрипловатым голосом, с нотками сердитого протеста, отвечал Янош.

— Потому что… если нет, я охотно отдам вам то немногое, что у меня есть.

— Я же сказал: у меня есть деньги.

— Яношка, я уже объясняла вам, что любящим никогда не стыдно принимать друг от друга что-либо в дар.

— Нет, нет!

— Самый большой дар — это когда люди отдают друг другу самих себя. А остальное — что и сколько — не важно, потому что это вовсе и не остальное, а лишь само собой разумеющееся.

— Адель, дорогая, — целуя ей руки, сказал Янош. — Не старайтесь дать мне что-то еще. И без того… Он оборвал фразу.

— Что и без того?

— Ничего, ничего…

— Вы плохо себя ведете, Янош. Так нельзя: вы причиняете мне боль. Когда я слышу такое, я начинаю думать, что вы разлюбили меня. Ведь вы еще любите меня?

Ее слова звучали удивительно нежно и чуточку скрасили суховатый краткий ответ Яноша:

— Люблю.

— Тогда отправляйтесь. И если у вас будут очень неприятные дни, вспоминайте меня. Знайте, что этим вы приносите мне самую большую радость. Я дождусь вашего возвращения, а к этому времени, может, уже будет…

— Что?

— То, чего я хочу.

— Мандат?

— Нет. Еще кое-что. Потом узнаете. Пока не спрашивайте. Ну, прощайте. Я поехала.

Янош наклонился, чтобы снова поцеловать ей руку. Адель повернула руку вверх ладонью.

— Вот сюда, Яношка, чтобы как будто в губы. — И тут же с улыбкой, вздохнув, добавила: — Нет, это все-таки не одно и то же.

И ушла.

В Капошвар Янош приехал под вечер. Рыбари только что вернулся с охоты и как был — в кожанке, в перемазанных грязью сапогах, — бросился обнимать гостя.

— Сервус, дорогой дружочек, рад тебя видеть! — закричал он во все горло. — Знаю, что ты насчет выборов, знаю. Мог и не торопиться.

— Я думал, дядюшка, что мой долг…

— Это если бы кто-то еще вдруг надумал получить мандат в моей империи. А ты мог бы и вообще не приезжать…

— Мне сказали в секретариате партии…

— Говорю тебе, братец, твой случай — совсем другое дело! Для тебя мы все будем делать иначе. Ты со мной на одной подушке спал, духами своими со мной делился! Уж твои-то выборы должны пройти у меня как по маслу.

Янош поспешил выразить свою признательность.

— Сегодня была еженедельная ярмарка, сегодня Грюнштейн-Хромульский, патриарх Тоофалвинского округа, наверняка здесь, в городе. Сейчас мы пошлем за ним в «Корону» и проведем с ним небольшой военный совет. И уж что на совете решим, так и будет.

И Рыбари тут же послал за Грюнштейном-Хромульским.

— Ты хотел бы знать, кто такой Грюнштейн-Хромульский? Всего-навсего трактирщик в Тоофалу. А «Хромульский» — это его прозвище, потому что он хром на одну ногу. Он не только самый умный человек в округе, но и лучший друг крестьян. Со стариками вместе рос, молодых растил, со всеми на «ты». Одних он у себя в кулаке держит, к другим сам в душу влез. Он за свою жизнь уже не меньше десяти раз выборы проводил. Знает, кому надо заплатить и как, чтобы всем польза была от нашей конституции. Ты и представить себе не можешь, насколько легче работать губернатору, когда есть в избирательном округе такой человек.

Все время — минут десять — пока не прибыл Грюнштейн, губернатор только о нем и говорил.

Грюнштейн оказался высоким, сильным, плечистым человеком, и по его внешности никак нельзя было сказать, что он стар или что он еврей. На его смуглом от загара венгерского типа лице красовался утолщавшийся к концу нос с продольной бороздой, как бы делившей его надвое. Левая нога у Грюнштейна была несколько короче правой, и потому казалось, что он ее слегка приволакивает. Голос и манера говорить у него были тоже скорее крестьянскими, и только длинные штаны и городские туфли выдавали в нем представителя провинциальной интеллигенции.

— Здравствуйте, дядюшка Игнац! — приветствовал его Рыбари. — Знаете, кто к нам пожаловал? Ваш новый депутат! Господин редактор Никтоци. Считайте его замечательным молодым человеком и моим лучшим другом.

— Посчитаю за счастье, — сказал Грюнштейн, почтительно поклонившись Яношу.

— А скажи, братец, — спросил губернатор, — сколько выделили там, в верхах, на твои выборы? Грюнштейну это нужно знать.

— Десять тысяч крон, — не очень охотно отвечал Янош.

— Ну что ж, не густо, но не беда. Для тебя мы и за столько сделаем мандат в комитате Шомодь. Во сколько обошелся округ Тоофалу в последний раз депутату, Игнацушка?

— Зибн ун финф махн цвелф,[33] — вполголоса подсчитал Грюнштейн. — В сто двадцать тысяч. Но коли ваше превосходительство сказали десять тысяч, значит, столько и будет стоить на этот раз мандат.

— Вот это разговор! — одобрил его слова губернатор, а Грюнштейн уже принялся детализировать.

— Карманных не будем давать.

— Уж это так, — сказал губернатор и пояснил Яношу: — Карманные, братец, это те денежки, которые каждый избиратель получает наличными и кладет в свой карман. Бывали тут выборы, когда кандидат и по пятьдесят пенгё за каждый голос выкладывал.

— Пятьдесят? — улыбнулся Грюнштейн. — Когда выбирали графа Циндера,