Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

при всех. — Рёдер говорил больше себе, чем им. — Сомов понимает это и знает, где Пыжов стоял с черпаком. Значит, этой дорогой он не пойдёт.

— А если пойдёт? — Хубер пожал плечами. — Больные, бабы. Ему некуда больше двинуться.

— Позови Миколу. — Рёдер вернулся к столу.

Микола пришёл быстро, будто ждал за дверью. Снял картуз, поклонился Рёдеру, а на Пыжова посмотрел, как на прошлогоднюю картошку в погребе: с брезгливостью и прикидкой, на что сгодится. Пыжов отвёл глаза.

— Глухая мшара. — Рёдер ткнул в карту. — Это знаешь.

— Это все знают. — Микола пожал плечами.

— Как ещё выйти к Случи? Отсюда.

Микола склонился над картой, водил пальцем, шевелил губами. Мругалла переводил вполголоса.

— Через Старое Село по дороге. Так там ваши стоят, гарнизон. Через Зимовище, кругом, это неделю топать. Вброд через Цну, так она теперь полная, дожди же.

— Ещё.

Микола выпрямился и помял картуз.

— Больше нету.

— Подумай.

Микола подумал. Рёдер смотрел не на карту, а на его лицо. Так он смотрел на егеря, который клялся, что в квартале нет кабана.

— Есть царская гать, — неохотно признал Микола. — Её при царе клали, когда канал копали. Только там не ходят.

— Почему?

— Сгнила. Там брёвна где есть, а где и нету. Топь да и всё. — Он помолчал. — Старики говорили, народу там потонуло, когда клали. Нехорошее место. Мы мальцами боялись ходить туда.

— А Апанас?

— Тот-то везде ходил.

— Где она?

— Не знаю, пан офицер. Не ходил я, говорю же.

Рёдер повернулся к Мругалле.

— Польская карта. Из комендатуры.

Мругалла принёс из машины планшет. Польская карта была старая, тридцатых годов, на тонкой бумаге, протёртой на сгибах до дыр. Поляки снимали здешние болота дотошно, как свои. Рёдер развернул её поверх немецкой.

Нашёл гриву. Нашёл Глухую мшару. Восточнее, через самое гиблое место, где на немецкой карте была одна голубая штриховка, тянулась тонкая пунктирная нить.

— Stara grobla, — прочитал Мругалла. — Старая гать. И тут ещё: «nieprzejezdna». Непроезжая.

Пунктир шёл от гривы на юго-восток километров восемь и выходил на сухой берег. На берегу стоял крестик. Часовня или придорожный крест.

Пыжов вытянул шею, глянул на пунктир и пожал плечами.

— Дед про неё не говорил.

— При тебе не говорил.

Рёдер постоял над картой. Восемь километров по гнилым брёвнам. Сорок четыре человека. Пятеро больных, лейтенант с палкой, дети, глухой старик. Коза. Лошадь по такой гати не пойдёт, её бросят. Пойдут гуськом, след в след.

— Полтора суток, — прикинул он. — Может, двое.

— Гауптман хочет на мшару, — напомнил Хубер. — С ротой. Он вчера опять приезжал.

— Пусть идёт и пошумит. — Рёдер сложил польскую карту по старым сгибам. — Мне нужно двенадцать человек, два пулемёта, Хассо и ты.

— А если он всё-таки пойдёт мшарой?

— Тогда его встретит гауптман.

Хубер почесал обгоревший нос.

— А если не пойдёт ни там, ни там? Если у него третья дорога?

— Тогда он лучше меня, — пожал плечами Рёдер. — Будем знать и это.

Микола стоял у стены с картузом в руках.

— А хату Апанасову? — напомнил он. — И луг?

— Ты ещё ничего не показал. — Рёдер даже не обернулся. — Покажешь крест на берегу, тогда поговорим.

5

Подводу для Пыжова нашли к полудню. Комендант в Телеханах отправлял в местечко почту и двух раненых, и место на соломе нашлось.

Рёдер написал записку начальнику вспомогательной полиции. Коротко: «Пыжов Георгий, 1921 г.р., перешёл добровольно. Дал полезные сведения. Прошу использовать». Подписал, сложил и отдал вознице.

Пыжов стоял у подводы с мешком. Его накормили ещё раз, и он немного успокоился.

— А меня куда?

— В полицию, — перевёл Мругалла. — Будешь служить. Паёк, форма. Повязка.

Он, видно, представлял себе что-то другое. Как в листовке: накормят и устроят на работу.

— А домой нельзя? В Бежицу? — нерешительно пробормотал он.

— Бежица у русских.

Пыжов посмотрел на него, ища подвох.

— Я обещал тебе жизнь, — напомнил Рёдер. — Ты живой.

Пыжов полез на подводу, цепляясь мешком за борт. Устроился на соломе рядом с ефрейтором, у которого была забинтована вся голова. Тот на него и не посмотрел. Возница тронул.

Подвода проехала шагов десять и встала: колесо ухнуло в колдобину. Пыжов обернулся.

— Господин офицер!

Рёдер ждал.

— Там же бабы с Вульки и дети маленькие. Алеська, ей шесть. И дед глухой. Их-то… — Пыжов не договорил. — Их-то не надо.

Рёдер подумал, что ему ответить.

— Я знаю. Ты мне рассказал.

Подвода выбралась из колдобины и покатила. Пыжов сидел к хутору спиной и больше не оборачивался.

Хассо, лежавший у колодца, поднял голову и коротко гавкнул вслед.

— Не любит, — повторил Хубер.

— Лотта бы любила? — Рёдер сел на сруб.

— Лотта любила всех.

Хубер помрачнел и пошёл к собаке. Про Лотту он не любил говорить. Её убили на протоке на второй день погони пулемётной очередью, и Хубер закопал её там сам, хотя гауптман торопил.

Он вернулся, кивнул туда, куда ушла подвода.

— Ему верить?

— Ему — нет. Тому, что рассказал, да.

— Это как?

— Он ничего не придумал. Ему бы на это головы не хватило.

Рёдер достал блокнот. Раскрыл его на той странице, где писал на колене у сарая. «Сорок человек, может, больше. На дело ходят пятнадцать». Это он угадал. Теперь знал, почему столько. 'Рядовой. 21 год. Рязань. До 22 июня — никто.

Контузия?

Мажет три дня, потом нет.

Не приказывает. Спрашивает. Кто хочет — идёт.

Шутит. Режет без злобы. Ходит первым.

Не позволяет смеяться над теми, кто не пошёл'.

Подумал над последней строчкой.

Хубер сел рядом на сруб, заглянул в блокнот. Почерк обер-лейтенанта он разбирал плохо.

— Как его называть-то? В донесениях. Не «Колька» же.

Рёдер смотрел на болото. Туман сошёл, и было далеко видно, до сосен на гриве, где ещё вчера стояли русские. Ровная бурая равнина, кочки, вода, камыш. Чужому тут не пройти. А этот ходит, как по своему кварталу. Знает, где тропа, брод, где остановиться можно. Знает, кого взять с собой, а кого оставить.

Наверху страницы он написал: «Der Förster».

— Лесник? — Это слово Хубер прочитал. — Почему лесник?

— Потому что не волк,