Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

и оглашает благодарность жертвователя. Но Фридины retablos не содержат всех этих элементов (как однажды писал Ривера: «Фридины retablos не выглядят как retablos, они не похожи ни на что… [потому что] она пишет одновременно и экстерьер, и интерьер себя самой и мира»). Как и в мексиканских «молитвенных» картинах, примитивный рисунок сделан очень тщательно, выбор цвета случаен, перспектива искажена, пространство только намечается и действие концентрируется на световом пятне. Важнейшим в этих картинах оказывается драматизация события или таинственная неожиданная встреча жертвы и прекрасного образа святого. И Фридины картины, и retablos без всякого смущения, в деталях фиксируют физическое недомогание. И те и другие являют своего рода невозмутимость, прямолинейность, ведь если спасение уже гарантировано, то, следовательно, нет нужды в риторике и мольбе. История рассказывает не о выпрашивании милости, а о Божественном промысле. Пересказ должен быть точным, понятным и драматичным, потому что и retablo, и пожертвование, и краткая записка – все благодарит за явленную милость, но также и ограждает от будущих опасностей.

Когда боль Фриды стала утихать и она начала различать другие стороны жизни в Детройте, у нее снова возник интерес к окружающему миру. Печаль ее не оставляла, и она продолжала писать картины. «Витрина в Детройте» показывает окно магазина на улице, украшенной гирляндами красного, синего и белого цветов в преддверии Дня независимости. Возможно, Фрида сделала рисунок магазина еще до выкидыша, но картину писала уже после «Больницы Генри Форда». Концепция картины указывает на хорошее расположение духа художницы, что сильно отличается от работ с печатью несчастья, последовавших за потерей ребенка. Люсьен Блох вспоминает, как возникла эта картина. Она и Фрида пошли покупать лист металла. «Мы шли и увидели один из старых захламленных магазинчиков, где на витрине были вещи, совершенно не связанные между собой, – Фрида остановилась перед витриной и сказала: „Ах, это прелесть, это прекрасно!“ Для Фриды витрина представилась чем-то похожим на народное мексиканское искусство, гораздо более истинное, чем элитарное современное. Когда она рассказала об этом Ривере, он быстро почувствовал ее восторг и предложил: „Почему бы тебе не написать эту витрину!“»

31 августа, при жаре в девяносто девять градусов (по Фаренгейту), Фрида, Люсьен, Диего, помощник Риверы Артур Ниендорф и Эдсел Форд стояли на крыше Детройтского института искусств и через осколки закопченного стекла наблюдали за затмением солнца. «Фриде, казалось, затмение внушало отвращение, она сказала, что это совсем некрасиво, не лучше, чем облачный день». Люсьен замечает в дневнике, что Фрида в тот день начала новую картину – автопортрет в полный рост, где она стоит на сером каменном пьедестале, на котором написано: «Кармен Ривера писала этот портрет в 1932 году»; изображение на картине являет собой границу между США и Мексикой. «Витрина в Детройте» – это доброжелательный взгляд на эклектику американских вкусов и нравов. «Автопортрет на границе между Мексикой и Соединенными Штатами» показывает Фриду, находящуюся в более критическом настроении; здесь, хотя и не очень явно, проявляется ее сарказм. Например, она одета в длинное розовое платье и старомодные кружевные перчатки, то есть в «приличный» наряд для большого вечернего приема, в левой руке, что противоречит приличиям, она держит сигарету, в правой – маленький мексиканский флаг.

Возможно, под впечатлением солнечного затмения Фрида впервые в своей картине помещает на небе одновременно и солнце, и луну. Подобное сопоставление небесных тел станет одним из наиболее выразительных символов в ее творчестве. Это представляет союз космических и земных сил, ацтекское понимание вечной войны между светом и тьмой, озабоченность мексиканской культуры идеей двойственности: жизнь – смерть, свет – тьма, прошлое – настоящее, день – ночь, мужчина – женщина. Бертрам Вулф пишет:

«В большинстве религиозных течений, таких как древняя мексиканская мифология, властителями небес считаются Солнце и Луна: Солнце олицетворяет мужское начало, плодородие, дает жизнь, а Луна (или иногда в Мексике – Земля) – женское начало, она – мать богов и героев».

Сосуществование солнца и луны также отсылает к идее того, что вся природа оплакивает смерть Христа, что тьма пала на землю в момент распятия, и это соответствует свидетельству астрономов о солнечном затмении, случившемся в то время, когда Христа распинали. В средневековых сценах распятия по бокам креста присутствуют и солнце, и луна; светила существуют совместно для изображения страданий Христа. Традиция эта продолжается в Ренессансе, в колониальной Мексике и в мексиканском народном искусстве. Фрида знала об этом символе и, будучи неверующей, использовала его для усиления драматизма своих образов.

В картине «Автопортрет на границе Мексики и Соединенных Штатов» и солнце, и луна находятся слева (на мексиканской стороне) картины. Что же касается Америки, то ее флаг плавает в клубах промышленного дыма, и в американском пейзаже доминирует современный мир небоскребов, кирпичных фабрик и машин, и все это остро контрастно взгляду Фриды на сельскохозяйственную Мексику. Диего всегда сочетал красоту американских механизмов и небоскребов с великолепием доколумбовых артефактов. Но Фрида рисует фабричные трубы (с надписью «Форд»), изрыгающие дым, а ее небоскребы без окон выглядят как могильные камни. В середине фона она помещает четыре фабричные трубы. Эти четыре трубы противопоставлены доколумбовым идолам на мексиканской стороне границы. На заднем плане со стороны США вместо растений мы видим три круглые машины, две из них излучают свет и энергию (что контрастирует с лучами мексиканского солнца), и все они имеют электрические шнуры (по контрасту с мексиканскими цветами, которые имеют корни). Фрида остроумно изображает шнур, который, протянувшись от одной машины, превращается в корни растений на мексиканской стороне. Шнур от другой машины подключен к пьедесталу, на котором стоит Фрида.

Именно машина послужила причиной несчастного случая с Фридой, именно в Городе моторов Фрида потеряла ребенка, и именно машины оторвали от нее Диего на столь долгое время, пока они жили в Детройте. Аграрная Мексика с другой стороны означает жизнь, человеческие связи, красоту, и Фрида тоскует, мечтая туда вернуться.

«Сказать по правде, – пишет она в июле доктору Элоиссеру, – no me hallo! (я здесь несчастна!), как могла бы сказать кухарка, но я должна набраться мужества и жить тут, потому что не могу оставить Диего».

Ее тоска по Мексике, по теплым объятиям родственников и предместьям столицы еще больше усилилась, когда 3 сентября она получила телеграмму, где сообщалось о том, что мать, у которой полгода назад обнаружили рак груди, тяжело больна и, возможно, умирает. Три часа Фрида пыталась дозвониться до одной из сестер в Мехико, но связи не было. Она попросила Люсьен отправить ее на самолете. Узнав, что самолета нет, она впала в истерику.

«Они здесь говорят об этом своем прогрессе – почему же они не летают на